Страница 80

Федор оторвался от карты!

— А вы как думаете, Иван Иванович?

Он остановил взгляд на старшине. Тот стоял, невысокий, широкоплечий, и казалось, ничто не оторвет от земли кривых его ног в сверкающих хромовых сапогах. Спокойной, уверенной силой веяло от этого человека.

— Я думаю, товарищ политрук, — сказал Кривомаз, — что вести эскадрон вслепую нельзя, так мы погубим людей ни за понюшку табаку. Надо углубиться пока в самую что ни на есть лесную гущину, найти получше родник и стать на дневку. Раненые наши хотя и перевязаны, но перевязки сделаны абы как. У нас есть и марля, и бинты, и йод. Надо обработать раны. И накормить всех надо — и людей и коней.

— Что ж получается, по-вашему: хорониться мы должны, уходить от фронта? — возмутился Федор. — Нам никто не простит этого.

— Зачем же хорониться? — с достоинством сказал Кривомаз. — Я толкую о другом: не следует биться головой об стенку, да еще с завязанными глазами… Вам, товарищ политрук, уходить от людей не положено, вы теперь командуете эскадроном. Верно? Значит, пока вы будете тут командовать, наводить порядок, я возьму десяток бойцов, которые возрастом постарше, и поеду в разведку, чтоб мы знали, куда нам после дневки идти. Наверняка знали, а не тыкались туда-сюда, как слепые кутята. Видать по всему, товарищ политрук, что враг-то у нас сурьезный.

— Хорошо, старшина, — согласился Федор, подумав. — Пожалуй, вы правы…

Взяв направление на восток, эскадрон стал углубляться в лес.

Всадники один за другим ехали по неширокому ложу высохшего ручья. На галечных его осыпях, пронзая листву деревьев, мерцали, тихо шевелились золотые солнечные пятна. По-мирному куковала кукушка, предвещая кому-то долгие годы жизни. А совсем недалеко, впереди и сзади, слева и справа, ухали частые разрывы снарядов, глухо гудела земля, скрежетали танки. Огненный прибой войны смертным валом накатывался с запада.

Ранним июльским утром вся Огнищанка провожала мобилизованных. Возле сельсовета, над которым поник влажный от росы красный флаг, лениво жевали брошенную наземь траву запряженные в телеги разнузданные лошади. У забора, пряча тревогу, докуривая до жжения в пальцах махорочные скрутки, сидели мобилизованные: Иван и Ларион Горюновы, Николай Комлев, братья Демид, Игнат и Петр Кущины, Кондрат Лубяной, Кузьма Полещук, Капитон Тютин, Фотий Букреев, — полтора десятка женатых мужиков, уже прошагавших по дорогам двух войн — первой мировой и гражданской, да полсотни молодых парней из Огнищанки, Калинкина и хутора Костин Кут. Возле мужиков постарше толпились их плачущие жены. Парни молчаливой стайкой сгрудились в стороне, хмуро поглядывая на причитающих матерей.

Опираясь на палку, пришел к сельсовету и фельдшер Дмитрий Данилович Ставров. После болезни он был слаб, похудел, потемнел лицом, а вислые его усы стали совсем седыми.

— Поедем, товарищ фершал, с нами, — забормотал подвыпивший Капитон Тютин. — Пустят нам немцы кровь, все же знакомый дохтур будет.

— Я свое отслужил, — печально сказал Дмитрий Данилович. — У меня теперь один путь — на кладбище.

На сельсоветское крыльцо вместе с немолодым капитаном из военкомата вышли Илья Длугач и Демид Плахотин. Они тоже уходили в армию. Увидев их, бабы завыли в голос.

— Прошу вас, товарищи женщины, помолчать, — тихо заговорил Длугач. — Чего это вы вздумали оплакивать нас раньше времени? Не мы одни, весь наш народ воюет с захватчиками. Разве ж гоже нам в такую пору отсиживаться по хатам?

— Ты лучше скажи, по какой причине аж до Минска захватчиков допустили? — закричала какая-то из женщин.

— Сколько лет хвалились: любого, мол, разобьем, кто полезет в наш огород, а теперь чего получилось? — подхватила другая.