Страница 145

Федора поразило поведение детей. Они были разного возраста — от пятнадцатилетнего мальчишки до укутанного потертым солдатским одеялом младенца, которого держала на руках тонконогая белобрысая девочка в кацавейке с материного плеча. В глазах детей не было ни страха, ни отвращения. Двое мальчиков деловито ели густо посыпанный крупной солью черствый хлеб. Худенькая девочка лет семи, дрожа от холода, выливала из ботинка грязную воду и равнодушно поглядывала на обнаженное тело мертвеца…

Отвратительный, липкий ком подкатил к горлу Федора. Его ужаснуло это безразличие детей, эта недетская привычность к смерти.

Крутнув жеребца, Федор крикнул:

— Старшина! Немедленно снять и зарыть эту падаль!

Петров и Хомутников, услышав распоряжение Федора, молча переглянулись. Пожав плечами, Петров пробурчал недовольно:

— Мудрит, гусар.

А Федор соскочил с коня, присел на корточки, ласково дернул за косичку девочку с башмаком в руке и, скрывая горечь, бодро скомандовал всей детворе:

— Ну-ка, марш за мной, ребята! Сейчас мы вас всех покатаем на пулеметной тачанке.

Дети гурьбой кинулись за добрым усатым дядей с красными звездами на рукавах…

Через несколько минут Федор возвратился, послушал разговор комиссара бригады с колхозниками. Николай Иванович Хомутников рассказывал им о победе советских войск под Сталинградом, об освобождении Ростова-на-Дону…

Подъехал на немецком бронеавтомобиле командир третьего партизанского отряда Михеев, спросил у Петрова:

— Начинать, что ли?

— Начинайте, — сказал Петров. — Только проследите хорошенько, чтобы в зоне взрыва не было ни одного человека…

По деревенской улице прошел длинный обоз с мешками муки, соли и сахара, с большими ящиками и алюминиевыми бидонами — партизаны увозили на свою базу продовольствие из немецкого склада.

Дошла очередь и до склада боеприпасов. За деревней раздался взрыв огромной силы. К нему взметнулось багровое пламя. Вздрогнула земля. Затем последовали частые, но уже куда менее оглушающие перекаты рвавшихся пачками и в одиночку артиллерийских снарядов.

Петров вытащил из кармана часы, взглянул на циферблат, приложил их к уху и сказал озабоченно:

— Пора, братцы, ретироваться. Немцы нас за этот шурум-бурум по головке не погладят. — Повернувшись к Федору, добавил: — Ты, гусар, пересядь-ка в мою тачанку — поговорить надо.

Через полчаса вся партизанская бригада Петрова и кавэскадрон Федора втянулись в лес. Колеса тачанки застучали по обнаженным корням сосен. Петров сидел хмурый, нахохленный. Не глядя на Федора, спросил:

— Ты чего это, политрук, жалость к предателю проявил?

— К какому? — не понял Федор.