Страница 155

— Ну и что ж в этом хорошего? — взорвался Андрей. — Парень ты молодой, сил у тебя хоть отбавляй, неужто тебе не хочется на фронт? Неужто предпочитаешь фланировать по тегеранским улицам?

Обиженно поджав губы, сержант ответил:

— Я уже дважды рапорт подавал, чтобы меня на фронт послали. И насчет «фланирования» вы, товарищ старший лейтенант, не правы. Не такая уж тут божья благодать. Побеседуйте с комендантскими политработниками — они вам лучше, чем я, положение обрисуют. Даже после бегства старого Реза-шаха, который души не чаял в Гитлере, здесь осталась чертова куча всякой гитлеровской сволоты. К слову сказать, и дорогие наши союзники не очень-то чистую игру ведут: у них иранская нефть на уме, да и на наш Баку поглядывают отсюда, как кот на сало. Так что и вам, и мне, и любому каждому из тех, кто сейчас в Иране служит, есть чем оправдаться перед своей совестью…

Вскоре Андрей и сам ощутил это в полной мере. Хорошо отлаженный механизм советской военной комендатуры с середины ноября вдруг залихорадило: начались какие-то труднообъяснимые рывки и толчки, усиливались наряды патрулей, политработники призывали к повышению бдительности, на рассвете всех поднимали для строевых занятий, не дожидаясь весны, как это предусматривалось планом, приступили к ремонту казармы, офицерского общежития и служебных помещений комендатуры, раньше положенных сроков выдали солдатам и офицерам новое обмундирование.

Никто не знал, чем все это вызвано. Строились разные догадки: заговорили о какой-то инспекторской проверке, о подготовке к параду невесть по какому случаю.

Что-то непонятное происходило и в районе расположения советского и английского посольств. Их разделяла неширокая улица, которую для чего-то стали перекрывать с двух сторон деревянными щитами, будто хотели соединить коридором обе посольские территории. На этом участке улицы строжайше запретили автомобильное движение, а еще через два дня тегеранская полиция распорядилась, чтобы и пешеходы не приближались к выстроенной здесь ограде. Возле нее появились три цепи вооруженной охраны — советские, английские и американские солдаты.

Разговоры об инспекторской проверке и параде прекратились. Старшим офицерам советской комендатуры объявили, что в столице Ирана состоится важное межгосударственное совещание. Кто должен прибыть на него, когда именно и на какой срок, оставалось тайной. Но уже стало известно, что Гитлер будто бы поручил одному из своих любимцев, удачливому авантюристу Отто Скорцени, то ли убить, то ли похитить кого-то из участников этого совещания.

Тут было от чего встревожиться. Всего два месяца назад этот самый Скорцени с помощью дерзкого десанта на планерах выкрал из уединенного отеля на горном пике Монте-Корно арестованного итальянским королем фашистского дуче Бенито Муссолини, доставил его в Германию и с рук на руки передал своему обожаемому фюреру, прослезившемуся от волнения.

— Полагаю, товарищи, что вам понятны ваши задачи и вы сознаете меру вашей ответственности в создавшейся обстановке, — сказал в узком кругу руководящего состава советской военной комендатуры прибывший из Москвы представитель органов госбезопасности.

27 ноября с шести часов утра Андрей Ставров вместе с другими подчиненными ему офицерами патрулировал на тегеранском аэродроме. По периметру поле аэродрома на всем протяжении было оцеплено солдатами. В десятом часу у въезда на аэродром остановились несколько легковых автомобилей. После тщательной проверки пропусков они проследовали прямо к взлетно-посадочной полосе. Потекли последние, наиболее томительные минуты напряженного ожидания.

И вот наконец в густой синеве чистого неба показались два больших самолета, плотно прикрытые тремя девятками истребителей. Сделав плавный круг над аэродромом, они один за другим сели на летное поле.

Андрей глаз не сводил с высокого трапа, по которому неторопливо спускались прибывшие. Первым сошел в наглухо застегнутой шинели Сталин, за ним — Молотов и Ворошилов, потом, чуть помедлив, — небольшая группа военных и еще какие-то гражданские лица, незнакомые Андрею.

Из второго самолета вышли сотрудники Наркомата иностранных дел во главе с Вышинским. Среди них Андрей узнал своего дядю Александра Ставрова и очень обрадовался неожиданной этой встрече. Однако на аэродроме они лишь издали обменялись улыбками. Андрей не сомневался в том, что Александр Данилович обязательно отыщет его и у них будет возможность поговорить о многом…

Когда прилетели в Тегеран Рузвельт и Черчилль, Андрей не знал. После встречи советской делегации ему приказано было вернуться в комендатуру. Не знал он, как, впрочем, и все другие, что в те дни происходило на конференции «большой тройки». Заседания глав трех правительств, а также встречи их военных и дипломатических советников проходили в обстановке строгой секретности.

Тем не менее в советской военной комендатуре все прекрасно понимали, что от этой важной встречи зависят не только дальнейший ход, но, по-видимому, и сроки окончания кровавой, изнурительной войны. Почти каждый из солдат и офицеров комендатуры успел хлебнуть горя на фронте, многие были ранены, и, разумеется, всех и каждого кровно касалось исполнение союзниками своего давнего обещания открыть в Европе второй фронт против немецко-фашистских завоевателей. Набившие уже оскомину разговоры о втором фронте возобновились опять. Об этом говорили везде: в служебных помещениях комендатуры, в столовой, в солдатской казарме, в офицерском общежитии.