Страница 25

Вошла Кира. Тогда, у двери, оглушённый настойчивостью звонка, я воспринял её как раздражитель, и негодование желчно раскрасило её в невыразительные тона. Теперь же, когда гнев отступил, но придирчивость ещё калечила образы, она увиделась мне старательной подружкой посредственности.

Коротенькое облегающее платье в жиденьких блёстках скрывало почти плоскую грудь. Бежевые балетки с тесёмчатыми бантиками. Почему она не носит каблуки, с её-то ростом? Придали бы хоть где-то величины. Прилизанная причёска со множеством детских заколок. Клипсы, браслетики, колечки.

– Нарядная, – единственное слово из словаря лести, согласившееся стать просто звуком.

– На утреннике сегодня была. Так забавно, так весело прошло.

Для человека, привыкшего тусить в ночных клубах и встречать утро на вечеринках, «утренник» – такая же пошлость, как и «членовредительство». Про субботники у работниц сферы обслуживания я, конечно, слышал, а вот про утренники ещё нет. Да лучше и не знать.

Макар тоже не проявил интереса к радостям ночных фей и без натужных расспросов вернул разговор в привычное русло.

– Давайте выпьем.

Я чуть привстал, потянулся за стаканом, пронося перед лицом Киры оголённый локоть, и та, не мешкая, вонзила в него зубы.

– А-а-а-а!! – взвыл я. – Ты что кусаешься? Мне же больно.

– Так давно хотела это сделать, – сказала Кира и удовлетворённо откинулась на спинку стула.

– Во, а когда она меня на озере покусала, так ты ржал, хрен остановишь.

– Так тебя-то понятно за что, а я вообще мимо проходил. Чуть, блин, кость не перекусила.

– Маленькая собачка до старости бульдог, – изрёк Макар.

– Людоед. Чего ж ты раньше молчала, я бы Рыжикова с работы позвал. У него всё равно одной руки нет.

– Ребята, простите! – Кира превратилась в смущённую школьницу в кабинете директора, – ничего с собой поделать не могу. Как в детском саду начала кусаться, так никак и не остановлюсь.

– А врачу показывалась? – пряча руку, пошутил Макар.

– Да. У стоматолога несколько раз была. Его я, кстати, тоже… Но он сам ненормальный, пальцы в рот стал мне засовывать.

– Давай так. Кусаешься только после предупредительного лая, – предложил я.

– Так вы ж тогда разбежитесь.

Мы поржали над безвыходностью ситуации и решили к этой теме вернуться как-нибудь потом. А пока – «водяное» перемирие.

Макар распределил спиртное, предварительно сунув грызуну пачку сухариков, и мы выпили за такую противоестественную дружбу. Разум поплыл сквозь пространство и время, заглядывая в несбывшееся прошлое, альтернативное будущее и подкидывая темы для разговоров.

– Я вот чего не пойму, – прервала странствие моих мыслей Кира, – если я попаду в прошлое и застрелю своего дедушку, то я никогда не буду рождена, и тогда некому будет убивать моего дедушку. И я снова появлюсь на свет.

– Ну да. Парадокс дедушки.

– Отсюда аксиома, – рассудил Макар, – воспитывайте внуков.

– Глубокомысленно.

– А что? В хрущёвскую «оттепель» у дедушек крыша поехала, так внуки страну разнесли.

– Ну ты загнул. Страна-то всё равно живёт, – усмехнулся я.

– Так ты же сам говоришь – парадокс. Ты мне вот что объясни. Что ж это нашу державу долбят со всех сторон, а мы только глубокую озабоченность выражаем?

– Скажи спасибо, что не глубокую признательность.

– И сколько ещё в озабоченных ходить?

– А что, раздражает?

– Ясен пень. Задолбало уже.

– А ты прикинь, как задолбало тех, кому эту озабоченность выражают.