Страница 85

— Да, Горбачёв, — вздохнул отец, — главная ошибка моей жизни…

— Так ведь и до него всё было не зашибись, — вздохнул я. — Возьмём Брежневскую экономику. Ту, которая «должна быть экономной». На макроуровне всё обстояло неплохо, местами даже отлично — энергетика, добыча полезных ископаемых, металлургия, авиа и кораблестроение, электроника, новые материалы и так далее. А на уровне еды, одежды, потребительских товаров — сплошное убожество, дефицит и подмена хозяйственных механизмов идеологией. Цены фиксировались на десятилетия. Наличие инфляции не признавалось, хотя по факту она никуда не девалась. Безработица не допускалась даже в мизерных количествах. А дефицит откуда взялся? Из той же идеологии: продукты питания дотировались — их продавали ниже себестоимости и гордились, что у нас еда такая дешёвая. И любой глава области, если хотел птицефабрику или свиноферму у себя открыть, чтобы население мясом снабжать, должен был думать: где дополнительные деньги на это регулярно брать. Производство свинины — дороже курятины, производство говядины — дороже свинины. А значит для дотаций нужно ещё больше средств. Если нет денег для дотаций, то нет смысла наращивать производство мяса. Откуда взяться изобилию? При этом самый дешёвый продукт — хлеб. Вот наши крестьяне и везли из города хлеб мешками — кормить домашнюю скотину. Нигде в мире такого нет, а у нас было.

— Да, — со вздохом согласился отец, — упустили время. Раньше надо было цены выравнивать — в начале 1960-х…

— Пап, ты будешь смеяться, но ведь и в культуре, которой мы так гордились, тоже проиграли. Мы — по крайней мере, моё поколение — западную музыку слушали, а на Западе нашу — очень вряд ли. Опять же: почему? Потому что вся советская эстрада ориентировалась на семидесятилетних старцев из ЦК и Политбюро. Вкусы своего поколения они навязывали всем последующим. Что-то, скрепя сердце, пропускали, но в общем… Вот и получалось: если им что-то непонятно или не нравится, то оно уже враждебное — «не наше», «антисоветское». Или взять те же книги — тут тебе не надо рассказывать. Казалось бы: чтение — самый дешёвый способ сделать жизнь людей интереснее. Хоть убей, не пойму, почему советская власть эту возможность так бездарно профукала. Ведь совершенно дурацкая ситуация: все книжные завалены книгами, которые мало кто покупает, а что-нибудь интересное — не достать. Напечатай на одной и той же бумаге буквы в другом порядке — никаких дополнительных затрат не требуется. И будет тебе счастье! Так нет же: за детективами, фантастикой гонялись, передавали из рук в руки — один экземпляр через сто человек проходил. Потому что считалось — развлекательный жанр, а литература должна учить и воспитывать. У нас же за приключения отвечали в основном давно умершие иностранцы — Дюма, Жюль Верн, Майн Рид, Джек Лондон, Вальтер Скотт. За детективы — Конан Дойль. Чтобы купить несчастных «Трёх мушкетёров» надо было сдать двадцать килограммов макулатуры — не хуже меня знаешь. Это ж какое неуважение к собственным людям! Казалось бы, мелочи. Но в результате мы сильно отстали в гуманитарном знании. Любой колхозник знал, что такое агитация и пропаганда — нас же всех на каждом собрании агитировали. А о том, что такое манипуляция общественным сознанием — и многие академики не догадывались. Вот нас красиво и обвели вокруг пальца. С одной стороны, втюхивали, какая красивая жизнь на Западе, с другой — какой Перестроечный журнал не возьми, в нём — всё репрессии да репрессии.

— А причём тут репрессии? — нахмурился отец.

— А притом, что у народа создали ощущение, что Советский Союз — сплошной концлагерь, где нет ничего доброго и светлого. Такую страну не жалко! И Великую Отечественную вы не выиграли, потому что советских людей погибло втрое больше, чем немцев, и ваш полёт Гагарина — так себе достижение. Вот и вбрасывали глупые фразочки: «Жаль, что выиграли войну — сейчас бы пили баварское!» И ведь эту чушь охотно повторяли! А ещё исподволь внушали: разделитесь на части, тогда заживёте! Знаешь, в чём ирония Истории? На знаменитых московских процессах тридцать седьмого года подсудимым в вину ставили, что они хотят расчленить Советский Союз и вернуть капитализм. Справедливыми были те обвинения или нет, насколько справедливыми и насколько огульными — другой вопрос. Факт, что именно этим Перестройка и закончилась. Получается, СССР разрушили — чем? Рассказами о неудачной попытке разрушить СССР. Публикациями об абсурдных приговорах при Ежове подписали абсурдный приговор стране. Ты согласен?

Отец соглашаться не спешил. Он относил себя к «шестидесятникам» — поколению, для которого разоблачение Сталина являлось важной чертой самоидентификации.

— Так ты считаешь, — спросил он, — что о репрессиях надо было молчать? Что ж это за страна такая, если она рассыпается от правды о себе?

— А ни одна страна не устоит перед правдой о себе, — легко парировал я. — Помнишь, народовольцы в народ ходили, пропагандировали восстание? А теперь представь, что случилось бы, если бы их не арестовывали, а наоборот — ставили на руководящие посты. Да ещё в каждой газете публиковали бы воспоминания крестьян, как их на конюшнях пороли по барской прихоти, как помещики крепостных девок насиловали. Ведь это тоже была бы чистая правда — народовольцы не с пустого места возникли. Но тогда Российская империя распалась бы ещё сто двадцать лет назад. И не только Российская. Любая страна с более-менее длинной историей — хоть Америка, хоть Великобритания, хоть Франция. Прав был дед: сталинских репрессий уже полвека как нет — какой смысл с ними бороться? Историю не переделаешь. Если уж рассказываешь о беззаконии прошлого, то надо и о хорошем говорить — для компенсации и баланса. Тенденциозно подобранная правда — один из видов лжи, ты ведь не будешь спорить?..

Отец тяжко вздохнул. Спорить ему не хотелось, но и мои слова не способствовали усмирению его внутренних терзаний.