Страница 96

Я не мог не сопроводить нового друга к памятнику Лермонтову. Его неприятности не тянули на мировоззренческую катастрофу, как у меня, но по эмоциональному накалу обещали сильно превзойти мою беседу со Знаменитым Артистом. Севдалину предстояло встретиться с отцом — пряников от этой встречи не ожидалось.

Кое-что Сева от меня поначалу скрыл: он, действительно, прилетел из Америки, но не на каникулы. Его выгнали из США за плохое поведение — как бы смешно ни звучало. Он решил отметить своё двадцатилетие и, хотя знал, что по американским законам употребление алкоголя до двадцати одного года запрещено, уговорил одного из старшекурсников за небольшое вознаграждение купить три бутылки виски. Вечеринка удалась на славу, виски разлили в пластиковые бутылки, смешав с кока-колой, коктейль раздали только особо доверенным лицам. В финале празднества нагрянула полиция кампуса: она застукала двух доверенных лиц на улице, когда они вышли подышать свежим воздухом, а заодно решили полить кустарник во дворе влагой из собственных шлангов. В коридоре один из полицейских поскользнулся на блевотине спешащего на улицу Стива (санузел оказался занят, а алкоголь неудержимо просился наружу).

Наутро всем пришлось предстать перед администрацией колледжа. Главным виновником, который сбил правильных юношей и девушек с пути истинного, ожидаемо определили Севдалина. Его вину усугубило нежелание сообщать, как и где ему удалось купить виски, что рассматривалось, как неуважение к администрации и отсутствие раскаянья. Последовало исключение из колледжа и выселение из кампуса. Срок его годовой визы истекал. Оснований для нахождения на территории Соединённых Штатов у него теперь не было: в продлении визы ему отказали. Севе ничего не оставалось, как купить билет на самолёт и вернуться домой.

Вся эта история здорово рассердила его отца — и сама по себе, и «выброшенными на ветер» деньгами за год обучения, и тем, что родители собирались навестить Севдалина в конце июля и уже начали оформлять документы на въезд в США. Сегодня утром отец прилетает по делам в Министерство путей сообщения, и перед совещанием они встречаются на площади Красных ворот, у памятника Лермонтову, откуда до здания Министерства — минута ходьбы. А завтра с самого утра они вместе отправятся домой.

Мы снова сели в троллейбус «А». С лица Севы не сходила кривая, задумчивая усмешка, он всё сильнее щурил глаза и в какой момент стал напоминать мне Ромку Ваничкина, когда мы ехали к дому Иветты. Внезапное сходство ненадолго ошеломило. Через остановку-две ему нашлось объяснение: отправляясь в Москву поступать в театральный, я тем самым пытался запустить по второму кругу свою студенческую жизнь: ничего удивительного в том, что теперь мне станут попадаться люди, так или иначе напоминающие друзей и знакомых из родного города.

Прибыв на место, мы зачем-то дважды обошли памятник — словно хорошее знание окрестностей могло как-то пригодиться Севдалину на предстоящей встрече. До прибытия его отца оставалось ещё минут двадцать — их мы скоротали в небольшом сквере за бронзовой спиной поэта, заняв первую попавшуюся скамейку. Сева беспрерывно курил. Мне захотелось его как-то поддержать:

— Слушай, но ведь с любым такое могло произойти! Неужели твой отец этого не поймёт? Он что — в свои двадцать лет не пил? Особенно в день рождения?

— Про это лучше не начинать, — не меняясь в лице, Сева покачал головой так категорично, словно я предлагал ему вызвать заклинанием ураган. — А то опять начнётся: каким он был в моём возрасте, а какой я. Любимое воспоминание: как он в детстве с матерью жил в вагончике на станции и после школы сначала шёл к диспетчеру — узнать, куда дом на колёсах перегнали. Ну, знаешь: станционные манёвры — то в один тупик загонят, то в другой. Тысячу раз слышал… Ты к Дарвину как относишься?

— В общем-то, никак, — я удивился неожиданному вопросу. — А ты?

— Ненавижу, — вздохнул он. — Всю жизнь только и слышу: утром ты просыпаешься обезьяной и должен к вечеру опять стать человеком! А для этого надо работать, работать и работать.

— Так это ведь Энгельс сказал: труд создал человека.

— Да? Значит, его тоже ненавижу… Знаешь, что меня прямо убивает? Думаешь, я сказал: «Папа, хочу учиться в Америке», и он: «На, сынок, бери денег, сколько надо»? Хрена! Американское консульство объявило грант на обучение — надо было написать эссе на английском. Я — написал. Грант не выиграл, но прислали ответ: вы нам, в принципе, понравились, если захотите учиться в США на платной основе, будем рады видеть вас среди американских студентов — что-то в таком духе. Так отец даже слышать не хотел! Это ему друзья-коллеги объяснили: «Ты чего, Михалыч, за такую возможность надо хвататься!» Тогда — резко передумал. Что сказал родной сын — ему вообще фиолетово. Важно, что скажут на друзья-коллеги на работе, ты понимаешь?

— Да уж…

Теперь, когда мы должны были, как думалось, расстаться навсегда, мне открылась новая и странная сторона жизни: случайно встреченный в троллейбусе человек ощутимо повлиял на мою судьбу — чего я не мог припомнить ни за Шумским, ни за Зимилисом, ни за Ваничкиным, да и ни за кем из ближайших друзей. Не познакомься я с Севдалином — не было бы и разговора со Знаменитым Артистом. И прямо сейчас я торчал бы под стенами театрального училища, чтобы правдами и неправдами попасть на прослушивание, потом бы поехал в следующее заведение, где учат на артистов, и ещё, как минимум, несколько дней жил бы в театральных грёзах. А если бы (такого нельзя исключать) где-то меня отобрали бы во второй тур, то счёт пошёл бы на недели. И всё это, как выяснилось, было бы дорогой, ведущей в тупик.