Страница 98

Этот короткий разговор определил нашу жизнь на год вперёд.

И — будто самое главное уже сделано, остались сущие пустяки — на нас снизошло веселье. Наступила ясность — она грела душу нам обоим. Я довольно смотрел на Севу, он довольно смотрел на меня — со стороны мы, должно быть, походили на компаньонов, обстряпавших непростое, чрезвычайно успешное дельце. А вскоре — вопреки собственным ожиданиям — произошло ещё кое-что важное: мы придумали хао.

После еды и коньяка нас потянуло курить, а потом спать.

Для перекура мы спустились вниз — на шумную улицу Горького, которой уже год или два вернули прежнее название Тверская. Стояла жара. В десяти метрах перед нами плыл плотный транспортный поток, по тротуару шли по своим делами люди. Севдалин наблюдал за московской повседневностью с задумчивой отстранённостью. Я подумал: возможно, сейчас он вспоминает Нью-Йорк и скучает по нему.

— Не жалеешь, что так всё со Штатами получилось — ты же так долго туда стремился?

Ответ пришёл быстрее, чем я рассчитывал:

— Не-а, — лениво протянул Сева. — Я хотел — я попробовал. Если честно, я в Америку немного опоздал. Ехал в Америку пятидесятых-семидесятых, а она оказалась другая. Тоже классная, но другая — не та, о которой я мечтал. Да и не в этом дело. Знаешь, что я там понял? Нет смысла зацикливаться на какой-то одной стране. Есть такая штука — когда я её чувствую, то понимаю, что всё правильно. Здесь она была.

— Что за штука?

— Не знаю, как объяснить… Ты яблоню когда-нибудь видел?

— Странный вопрос.

— Можно сказать — по-настоящему сказать — что это за дерево, если никогда не пробовал яблок?

— Наверное, нельзя.

— А можно сказать, что такое тополь, не наевшись пуха?

— Можно, — признал я.

— Это она и есть.

— Хм. А ещё пример?