Страница 99

— Хм, — усмехнулся я. — Логично. Только вряд ли ты её убедил, нет?

— Ха! Спихивать меня начала. Народное восстание, типа! «У тебя, — говорит, — в твоей Сибири мозги совсем замёрзли. Ты конченый циник и даже не понимаешь, какие ужасные вещи говоришь! Теперь я буду сверху!» Даже не заметила, как мою концепцию проглотила. «Пожалуйста, — говорю, — когда женщина в позе «наездницы», мужчине намного удобнее. Лежи, кайфуй и сиськи тереби. Но вообще смотри, как это устроено: я веду тебя в ресторан, дарю цветы, говорю, какая ты красивая, целую шею, грудь, живот — это моя предвыборная кампания. В этой ситуации я — «политик», а ты — «избиратель». Если хочешь быть сверху, тогда и ты должна провести предвыборную кампанию — станцевать стриптиз, например. Чтобы покорить меня, как избирателя. Без этого никак — или ты не демократка?»

— А она?

— «Что ещё за siskiterebi? — спрашивает. — Какая-то русская гадость?» — «Не гадость, — говорю, — обычное эмоциональное восклицание. Не знаю, как на английский перевести. Вроде «чёрт возьми!», но не грубое». — «А-а, поняла. Знаешь, Севда, за что я готова тебя убить? За то, siskiterebi, что после тебя я уже не могу быть прежней Кэтрин. А это неправильно: я хочу быть прежней Кэтрин. Хорошей Кэтрин. Хорошая Кэтрин не может думать, что демократическая и республиканская партии только и делают, что трахают американский народ. Ей такое в голову не придёт! Ты понимаешь, что сейчас мой мозг взрывается от твоих бредовых, чудовищных сравнений? Вот зачем ты мне всё это наговорил?» — «Зря обижаешься, — говорю, — просто мне не хочется, чтобы ты посвятила себя такой унизительной работе. Я бы понял, если бы ты сама хотела стать политиком. Но — консультантом? Это всё равно как в спальне свечку держать: смотришь, как другие сношаются и иногда даёшь советы». Потом ещё несколько раз спорили, и ни к чему не пришли. Договорились вообще о политике не говорить. Ну, так вот. На разборе полётов она это и выложила — причём, почти не переврала, а только сильно сократила. И получилась полная хрень. Типа, я говорил, что между демократией, коммунизмом и авторитаризмом нет разницы, потому что политика — это секс, а секс везде одинаков. Ну, и ещё, что я предлагал Била Клинтона объявить королём. И так подала, словно мы на прогулке с ней дискутировали. Знаешь, что прикольно? Они стали на меня смотреть, как на прокажённого. Вчера такие друзья были, а сегодня даже не здороваются. «Привет!» — говорю. Глаза отводят, что-то бормочут под нос — делают вид, что страшно спешат, им, типа, и здороваться некогда.

Мне вспомнилась Ирка Сапожникова и то, как она заложила Ваничкина Груше.

— Получается, Кэтрин — вроде тамошней комсомолки-активистки?

— Типа того, — кивнул Сева. — Только у них пока всё всерьёз — как у нас в пятидесятые или тридцатые. Они на самом деле верят в эту чушь про демократию — как наши верили в коммунизм.

— По идее, ты мог бы сказать, что ничего такого не говорил. Как бы она доказала?

— Ну, это себя не уважать, — лениво протянул он. — Какого ляда я должен оправдываться, если так оно и есть?.. Я так хохотал! «Бэби, бэби, — говорю, — ты же нарушила конфиденциальность спальни: не стыдно?» Смотрю: смутилась…

— М-да, — произнёс я с чувством. — Так ты на неё совсем не разозлился?

— На кого — на Кэтрин? Да ну, брось, — Севдалин снисходительно хмыкнул. — Кэтрин — милашка. Как можно воспринимать всерьёз? Она хотела поступить, как настоящая американка. Ещё отомстить за Дженис — тоже понятно. Думаю, больше всего её бесило, что мне не страшно, а просто скучно и противно. Видела, что мне их комсомольское собрание — по барабану. Получалось, из них из всех я — самый свободный человек. Прикинь, как обидно? Ну, и главное: она же не знала, что мы снова переспим…

— Вы снова переспали?!

Сева задумчиво сощурился, должно быть, перебирая в памяти недавнее прошлое.