Страница 101

Вернувшись домой, я сообщил родителям, что поступил учиться на юриста — сейчас эта специальность востребована куда больше, чем профессия историка.

— Это правда, — деловито подтвердила мама. — Время историков прошло.

— Ты хотела сказать: «ещё не настало»? — шутливо поправил её отец.

— Какая разница — «прошло», «не настало»? — отмахнулась она с лёгким раздражением. — Ты же понял, о чём я!

Отец промолчал: мама уже полтора месяца работала в недавно открывшемся у нас представительстве одной из французских фармацевтических компаний — первая же её зарплата оказалась в два раза больше отцовской, что внесло в отношения родителей новую, едва уловимую, нотку — неприятную для отца.

Родители, естественно, никогда не слышали об учебном заведении, в котором мне предстояло постигать глубины юриспруденции, а я просто сказал: «Оказывается, есть такой», умолчав о том, он только-только создан — один из первых частных вузов, в нём всего три факультета (экономический, юридический и маркетинга), и есть намерение открыть ещё три (менеджмента, психологии и политологии). Но это — в перспективе, а пока у него нет ни своих учебных корпусов, ни студенческих общежитий (их на первое время планируется арендовать у государственных институтов и университетов).

Я много, о чём умолчал. Например, о том, что у меня нет твёрдой цели новоявленный вуз заканчивать — просто мы с Севдалином решили, что для легализации в Москве нужно стать студентами, и вообще нам понадобится социальная среда, откуда проще развивать наш будущий бизнес (ведь мы ещё не знаем — какой). Самый щепетильный момент, о котором родителям лучше было бы не знать: обучение в частном вузе — платное (для недавних советских людей — факт уже не сильно удивляющий, но пока ещё необычный), по целых четыреста долларов за семестр, и деньги за мои первые полгода обучения взяты из чужого кошелька — из кошелька Севдалина.

Когда я сказал Севе: вроде как неудобно, что он за меня платит, он коротко отмахнулся: «Забудь» — и даже не добавил: «Потом сочтёмся». Я понимал, что в моём положении ничего другого не остаётся, надо принять обстоятельства такими, какие они есть, а в будущем их улучшить, и всё равно испытывал дискомфорт должника — чувство, вносящее в тандем компаньонов разделение на старшего и младшего (при формальном равенстве).

Оставался месяц, чтобы заработать денег, которых хватило бы на первое время жизни в Москве. Как это сделать, я не представлял — все три моих ученика, которых я натаскивал по французскому, сейчас пребывали на каникулах, а других способов быстрого и гарантированного заработка не предвиделось.

На помощь пришёл Шумский. Он уже научился класть плитку и на месяц взял меня в подмастерья — размешивать раствор и выполнять поручения типа «подай-принеси». За месяц я заработал сумму по местным меркам неплохую — девяносто долларов, но сильно недостаточную для поездки в Москву. Оставалась возможность попросить денег у матери. Однако я чувствовал, что этой просьбой дам ей законный повод поворчать, что в доме аж два мужчины, а всё держится на её хрупких плечах, и таким образом подведу отца.

Ближе к двадцатым числам августа вопрос неожиданно решился сам собой: однажды днём, войдя в дом, я услышал, как надрывается телефон.

— Где тебя носит? — недовольно буркнула трубка голосом Ваничкина. — Второй раз звоню… Выходи, сейчас заеду.

Он приехал на своей чёрной «БМВ». И одет был во всё чёрное — чёрная рубашка, чёрные джинсы, чёрные туфли. По-видимому, Ромка хотел выглядеть внушительно, чтобы казаться старше своих лет, и это ему удавалось: за те полгода, что мы не виделись, он стал ещё шире в плечах, короткие рукава обтягивали накачанные бицепсы — настоящий здоровенный мужик.

— Куда едем? — спросил я, устраиваясь рядом с ним.

— В больницу.

По дороге он ввёл меня в курс обстоятельств: мать Иветты срочно госпитализировали — непроходимость кишечника, нужна срочная операция. Ромка нашёл одного из лучших хирургов города — профессора Капельникова, который через месяц отчаливает в Канаду, у него все операции расписаны на три с половиной недели вперёд, но Ромка за определённое вознаграждение уговорил его прооперировать мать Иветты, и вот мы едем в первую городскую, чтобы узнать, как пройдёт операция. Контролировать ситуацию, короче.