Страница 112

— А мы за кого? — осторожно поинтересовалась у нас Растяпа.

Без рентгена можно было определить: сама она (как и многие в общежитии) на стороне тех, кто выступает против шоковых реформ и говорит о страданиях народа.

— За ЦСКА, — ответил я. — За кого выступит армия, тот и победит. А армия пока предпочитает не вмешиваться.

Севдалина подобные разговоры, видимо, задевали за живое — теребя какую-то чувствительную струну его мировоззрения.

— С чего ты взяла, что политики — хоть те, хоть другие — хотят сделать тебя богатой и счастливой? — он направил в Растяпу скептический взгляд. — Ты им родственница, подруга детства — кто?

— Ну, а как? — растерялась она.

— Да вот так, — пожал он плечами. — С чего ты взяла, что они в принципе на что-то способны — даже если захотят? Ты как будто не в Советском Союзе росла! Помнишь, коммунисты «Продовольственную программу» принимали — и? Полки в магазинах стали ломиться от продуктов? Чёрта лысого: наоборот, всё исчезло.

— Но тогда хотя бы зарплату платили, — еле слышно пролепетала Растяпа, стыдясь, что косвенно жалуется на бедность. — А сейчас задерживают по несколько месяцев. И на неё ничего не купишь…

Сева вздохнул, сокрушённо помотал головой и, немного подумав, спросил Растяпу, видела ли она когда-нибудь фарфоровых слоников.

— Каких слоников? — не поняла она.

— Раньше таких покупали, — объяснил он, — на комод ставить. У моей бабушки были. Кому-то они нравятся, кому-то нет. Здесь та же схема. Какая разница, за кого?.. Наши мнения ничего не значат — как те слоники. Их хоть ставь на комод, хоть убирай — ничего в мире не поменяется. Они — так, для красоты. Ты можешь считать, что бесполезное мнение — зашибенное украшение. На здоровье — я не против. Только не спрашивай, почему и я такое же не ношу.

— Забудь про «власть принадлежит народу», — посоветовал я. — Это полная туфта. Власть принадлежит тем, кому принадлежит в данный момент, и больше никому. Всегда так было. То, о чём ты говоришь, — только способ придать власти вид законности. Сидя на штыках, править неудобно. Нужны правила, которые признаёт абсолютное большинство, чтобы не было постоянной войны всех против всех. Скажем, приходит какой-нибудь Рюрик, завоёвывает Киев, сажает в нём на правление своего сына Игоря, приставив дружинника Олега, и идёт грабить дальше. Но через двести лет надо объяснить, почему княжить должны Рюриковичи, а не представители других родов. Вот и выдумывают легенду, будто киевляне, создав довольно успешный город, оказались настолько глупы и упёрты, что не смогли договориться, кому из них этим городом управлять. Зато каким-то чудом договорились позвать чужака: «приходите и володейте нами» — словно наперёд знали, что этот чужак станет хорошим правителем, а не обдерёт их, как липку. И так было везде — только вид легитимности менялся. В древности цари придумывали, будто они — потомки богов или легендарных героев, римский император носил титул «божественный», египетские фараоны тоже себя объявляли богами, китайцы придумали Небесный Мандат, который выдаётся для правления конкретной династии. И тогдашним людям такое обоснование права на власть казалось убедительным. Наши придумали «призвания варягов». Когда папа Римский стал короновать германских вождей, появилась концепция монархов, как помазанников Божьих — ещё один вид легитимности. Потом он перестал работать, и начали говорить, что источник власти — народ. «Глас народа — глас Божий». Вот за это сейчас и идёт борьба. Не за наши сытые желудки, а за власть. Обеим сторонам для захвата власти нужна военная сила — с неё начинается любое государство. Каждая сторона хочет произвести впечатление массовой поддержки — чтобы показать генералам «народ с нами, а не с теми редисками». Потом победители наймут целую свору летописцев, которые будут доказывать, что победа состоялась потому, что такова была воля народа. Вот и всё.

— Короче, — подвёл итог Севдалин. — Мы — за себя.

— А-а, — протянула Растяпа. — Это хао?

— Нет.

В начале октября противоборствующие стороны два раза попытались провести переговоры, но оба раза не достигли результата. Стали приходить сообщения о погибших при уличных стычках манифестантов с милицией.

К воскресенью, на тринадцатый день противостояния, неопределённость начала закипать, и несмотря на отстранённую позицию нас всё же понесло в город — исследовать хао-обстановку в непосредственной близости. Решению способствовала погода — стоял один из последних солнечных деньков. Просидеть такой дома было бы преступно.

Растяпа для экспедиции, чреватой опасностями, по умолчанию не годилась — на то она и Растяпа. Но ей отчаянно хотелось отправиться с нами: пока мы обсуждали будущий маршрут, она подходила то ко мне, то к Севдалину, твердила: «Я тоже хочу!» и пыталась заглянуть в глаза — словно так её было лучше слышно. «Тебе нельзя, — с печатью суровой озабоченности на лицах отвечали мы. — Лучше сделай нам с собой бутербродов».

Пробить нашу непреклонность ей удалось почти случайно — очень смешным доводом.

— Я не могу отпустить вас одних, — Растяпа встала спиной к двери и развела руки в стороны, как бы преграждая путь. — Вдруг с вами что-нибудь случится?

Решительность на её лице сочеталась с неуверенностью, что на нас она произведёт должное впечатление.

Мы посмеялись.

Капитуляцию озвучил Севдалин.

— Ладно, — сказал он, — собирайся.

На Пушкинской площади защищали демократию. Толпа концентрировалась вокруг памятника поэту: энергичные люди с узнаваемой комсомольской закваской призывали не допустить «красного реванша» и пытались отдавать распоряжения. Никто из них, при этом, не мог сказать, где именно должна проходить линия демократической защиты. Кто-то предлагал взять под свою охрану расположенное по соседству здание «Известий».

У Тверского бульвара, с другой стороны площади, жизнь текла в обычном режиме — гуляли компаниями, парами и даже семьями с детьми. Добрая половина повседневного люда состояла из таких же зевак, как и мы — ожидающих нечто такого, что никак нельзя пропустить. Как ни в чём не бывало, работал «Мак Дональдс». Факт беспрепятственной продажи гамбургеров, картошки фри и кока-колы сигнализировал, что пока всё не так уж и плохо.

Настоящие события развивались на Садовом кольце. Мы вышли к нему в районе Смоленской площади и застали пешеходным. Противники либеральных реформ двигались плотным потоком. Бросалось в глаза: одеты они беднее, чем защитники демократии, многие выглядят побитыми жизнью, но сейчас чувствуют себя силой, способной переломить ход истории. Редкими всполохами над головами над головами виднелись красные знамёна. Мы пристроились сбоку, идя по тротуару. Рядом со мной шёл мужчина лет пятидесяти, в сером, поношенном плаще, я спросил его: откуда и куда? И он поведал: на Октябрьской площади состоялся большой митинг. Мэрия его пыталась запретить и разогнать с помощью отрядов милиции особого назначения, но милицейские заслоны удалось опрокинуть, и теперь протестующие идут на Новый Арбат — захватывать мэрию.

Отсюда идти было недалеко — каких-то пятнадцать-двадцать минут, но очевидно мы влились в шествие ближе к арьергарду. К моменту нашего прибытия на место штурм успешно закончился. Перед высоткой бывшего СЭВ, где теперь располагалась мэрия, всё ещё стояли, выстроенные в линию, поливальные машины, используемые в качестве препятствия, кольцами валялись фрагменты колючей проволоки Бруно. На балконе третьего этажа в сопровождении прочих лидеров восстания появились Руцкой и Хасбулатов — толпа приветствовала их восторженными криками. Начался ещё один митинг. Выступающие призывали покончить с «либеральным фашизмом» и свергнуть «ельцинскую банду».