Страница 140

Видение будущего обдало меня такой неотвратимой убедительностью, что я даже растерялся. Если Сева не собирается бросать Растяпу ни через месяц, ни через год, ни через пять, ни через десять, то что же получается?.. И как быть дальше мне?

Один из вариантов ответа озвучил собственник жилья. Перед уходом я ещё раз повторил, как он здорово всё продумал и обставил — отличная получилась квартирка. Севдалин, соглашаясь, еле заметно кивнул, и задумчиво произнёс:

— Теперь надо и тебе такую сделать.

Позже, вспоминая эти, исполненные хао-братства, слова, я не мог найти им убедительного обоснования. С самого начала они звучали, как благое пожелание, которое не стоит воспринимать в масштабе один к одному. К тому времени способность Севы притягивать деньги прошла отрезвляющую проверку жизнью, дела на работе не позволяли думать, что скоро мы вновь озолотимся, да и отношения наши теперь были совсем не те, что в начале знакомства.

При холодном рассмотрении в загадочной фразе обнаружился второй, ехидный, смысл («Я себе квартиру купил, теперь попробуй и ты»), но вряд ли Севдалин его подразумевал и даже подозревал, что изъясняется двусмысленно. Как бы то ни было, в тот момент я прощал ему всё и в прошлом, и в будущем — за то, что, пусть и всего на несколько секунд, я вновь стал для него дорог, как раньше, и он не сомневается в том, что говорит. Единственное объяснение, которое мне удалось найти: мой друг пережил кратковременное просветление духа.

Всего через несколько дней его понесло в обратную сторону. Он приехал в общежитие, открыл настежь окно, уселся на подоконник и свесил ноги наружу. В таком положении я его и застал, вернувшись после утреннего дежурства в офисе. С порога в лицо ударило холодом. Несмотря на ударное проветривание в комнате стоял отчётливый запах «травки».

— Привет! — Севдалин повернул голову и протянул папиросу. — Пыхнешь?

— Не хочется, — отказался я. — А ты как здесь оказался?

— Это и моя комната, забыл? — он похлопал по подоконнику рядом с собой. — Садись.

Я покачал головой:

— Лучше ты лезь обратно. Упадёшь ещё. И комнату выстудил.

Моих слов Севдалин предпочёл не услышать. На нём была кожаная коричневая куртка, которой я ещё не видел, — пожалуй, слишком лёгкая для такой погоды (ну да, он ведь ездит на автомобиле). Порывы ветра то и дело вздували его чёрные волосы, но он и холода не замечал.

Мы оба молчали. Постояв посреди комнаты, я прошёл к своей кровати и сел.

— Ненавидишь меня?

— С чего вдруг?

— Завидуешь, — произнёс он скучным тоном, словно констатировал твёрдо установленный факт, который и я, в общем-то, признаю. — Потому что я это я, а ты это ты. У меня всё есть и всё будет. А ты всю будешь облизываться и пресмыкаться. И сам знаешь это.

Я почувствовал, как руки зашлись в мелкой дрожи, и тоже закурил.

— Если тебе нравится эта версия — на здоровье.

Мы снова помолчали.

— Хочешь спросить о Растяпе?

— Нет.

— А я хочу, — Севдалин глубоко затянулся. — Чем ты с ней занимался все эти месяцы? Две позы и… всё??? Я просто офигел — почти как девственница! У неё же потрясающий язык — ты не заметил? Гений секса! Знал бы ты, как она сейчас…

— Мне неинтересно, — произнёс я поспешно.

Правильней было бы встать и уйти. Сева под кайфом — это понятно. С глубин его нутра попёрла чернуха. Выслушивать её — себя не уважать. До сих пор после неприятных инцидентов нам удавалось делать вид, будто ничего не произошло, — теперь уже не получится. Но что-то удерживало меня. Возможно, ощущение того, что сейчас расставляются точки над i — и с хао-братством, и с моими надеждами на Растяпино возвращение.

А Севдалина продолжало нести тёмным потоком. Он начал рассказывать, как у них с Растяпой произошло в первый раз. Они сидели в офисе. Проходя мимо её стула, он заглянул к ней в декольте, и то, что там увидел, ему понравилось.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Это называется — предварительные ласки.

— Не надо!

— Почему? Тебе же этого хочется.

— Ну, пожалуйста!

— Спокойно: сейчас тебе станет очень хорошо.

— Прямо здесь?!

— Так ты её изнасиловал? — меня уже всего колотило. — Бедная Растяпа… Она и не собиралась расставаться со мной. Просто ей не хотелось сталкивать нас с тобой. И что ей ещё оставалось?.. Не думал, что тебе нравится быть подонком. А ты даже упиваешься. Самодостаточные люди так себя не ведут — только закомплексованные слабаки, которые хотят что-то кому-то доказать. Ты и есть такой слабак. Это ты завидовал нам с Растяпой. Это ты не мог вынести, что твои друзья счастливы, а ты нет. Ну, и кто из нас лузер?

— Если тебе нравится эта версия, — Сева коротко хохотнул и довольно кивнул головой, — на здоровье… Но знаешь, когда она вспомнила о тебе? Только когда я в неё вошёл. «А Ярослав? Что теперь сказать Ярославу?» Постанывает и спрашивает. Постанывает и спрашивает. Скажешь, не хао? Не понимаю: чего ты заводишься? Этот оргазм Растяпа посвятила тебе, чувак!

Сжав кулаки, я встал с кровати. Нас с Севдалином разделял какой-то метр.

— Хочешь меня столкнуть? — он иронично приподнял бровь.

— Нет, — покачал я головой. — А вот дать по морде — да. Просто жду, когда ты слезешь с подоконника.

— Ха-ха-ха! — от смеха Сева согнулся в поясе, поддавшись вперёд, и я вздрогнул, боясь, что вот-вот он сверзится. — Предположим, тебе это удастся. Я сильно сомневаюсь, но предположим. И что? Ты начистишь репу мне, я тебе. Что это изменит? Ты станешь богаче? Растяпа вернётся к тебе?

Он был отвратительно прав: драка ничего не даст. Разве что внешняя боль немного заглушит внутреннюю.

— Ну и чего завис? — Севдалин усмехнулся. — Раз начал — продолжай. Столкни меня. Если хочешь что-то изменить — попробуй!

— Обойдёшься.

— Ну же! Никто не узнает, что это ты. Растяпа поплачет и вернётся к тебе… может быть. Давай!

— Еще раз: обойдёшься.

— Давай же — столкни! Докажи, что ты способен — что ты крутой. Если сможешь это, то сможешь всё — давай!

— Сейчас ты — обкурившийся придурок, — произнёс я подрагивающим голосом. — С чего ты взял, что я поведусь на тупые разводки обкурившегося придурка?

— Тебе просто слабо, — снова усмехнулся он и упёрся руками в подоконник. — А мне нет. Смотри!

Через секунду послышался треск ломающихся веток, а вслед за ним — глухой удар о землю.

На какое-то время я застыл перед опустевшим проёмом. Казалось, картинка за окном слегка подёргивается — не только качнувшаяся туда-сюда верхушка рябины, но и покатая крыша дома напротив, и Останкинская башня, и серые облака. Страшней всего было подойти к подоконнику и посмотреть вниз.

Это и следовало сделать — чтобы убедиться, что Сева жив. И ни к коем случае нельзя — чтобы не узнать, что его больше нет. Я ещё не верил в произошедшее, но уже думал, о чём нужно врать, когда начнут спрашивать.

Наконец, оцепенение спало. Быстрым шагом я вышел в коридор, направился в туалет, постоял с расстёгнутой ширинкой над писсуаром и вернулся в комнату. По-прежнему не глядя вниз, запахнул оконные створки, снова покинул комнату и, не став дожидаться лифта, сбежал по ступенькам вниз.