Страница 44

Не обнаружив искомого, старший лейтенант по борьбе с неправильными детями резво подхватила со стола обыкновенную пэпээсную планшетку, с которой она сюда явилась. И принялась рыться в ней. Там и обнаружился нужный документ, удостоверяющий её личность.

В моё время, ни одна бы милицейская женщина не вышла на улицу с этим кавалерийским артефактом. Даже под угрозой физического воздействия или выговора. Просто побрезговала бы и такого позора не перенесла. А здесь это чем-то предосудительным не кажется. Потому как и в сортирах этой же самой школы, без всякого сомнения, вместо туалетной бумаги висят на гвоздике специально нарезанные по размеру стопки газет. Да что школа! В райкомах и райисполкомах та же самая картина. И только у товарищей из обкомовской верхушки, обладающих индивидуальным ключом от отдельной кабинки общего туалета на этаже, есть возможность вытереть задницу специальной бумагой. И даже за казённый счет.

— Не бойтесь, верну! — я решительно вырвал из пальцев Раисы удостоверение, — Мне в эту пятницу, кстати, тоже старшего присвоят! Досрочно!! В лейтенантах я всего год проходил! — горделиво, как пацан, отрастивший взрослых размеров писюн, похвастался я, — Еще и орден Красной Звезды вручат!

Выдав эту сногсшибательную информацию, я продолжил заносить в блокнот данные о должности и звании старлейки. Потом и с особым тщанием я переписал номер ксивы, и все указанные в ней даты.

Возвращая документ хозяйке, отметил, что даже немного придя в себя, веселее она ничуть не стала. Впрочем и неудивительно. Знаю по себе, когда у тебя из рук забрали служебное удостоверение, да еще так скрупулёзно переписали из него все данные вплоть до личного номера, на душе сразу же становится тревожно. Даже в том случае, если в городе не свирепствует комиссия из Москвы.

— Про орден вы, наверное, шутите? — попыталась улыбнуться Раиса, робко подняв на меня заинтригованные глаза.

Даже в этой ситуации, кошачье женское любопытство пересилило страх. На такое везение я не рассчитывал. Даже спиной я слышал, как в звенящей тишине класса вибрируют родительские уши. Косить глаза на Корытину и на директора необходимости не было. Я точно знал, что ни одного из произнесённых мною слов, они не пропустили и последующих тоже не пропустят.

— Такими вещами не шутят, инспектор! — моментально став официально строгим, одёрнул я старшего лейтенанта Титаренко, — Если бы москвичи не поторопились со своим приездом, я бы успел всю преступную сеть по реализации левой водки вскрыть! Всех этих карапетянов с их виноводочными отделами! И тогда бы в пять раз больше обвинений по расстрельной статье было предъявлено! И не «Звезду» бы я тогда получил, а «Знамя»!

По сдавленному бабьему вздоху, донёсшемуся из-за спины до моих локаторов, я удостоверился, что языком молол не зря. Жаль, глаз у меня нет на затылке и потому не ясно, кто этот вздох испустил. Мой богатый опыт ненавязчиво подсказывал, что необязательно это была Виолетта. Иногда и очень важные мужчины, намного солиднее Арташеса Вагановича, при определённых обстоятельствах так же стонут по-бабьи. И получается у них это не намного хуже, чем у слабых, и хрупких женщин. Стоит им услышать о каменной стенке, обитой деревом и войлоком, и о пузырьке зелёнки для дезинфекции лба, как начинают они тонко скулить. А в большинстве случаев еще и писаться. Но, если представить себя на их месте, то осуждать этих граждан за их временную слабость было бы трудно. Одно дело, если умереть на кураже и с оружием в руках, и совсем другое, когда тебя какие-то мясники на зарплате ведут на убой!

— А про вас, гражданка Корытина, я и так всё знаю! — без стеснения заверил я лизину классуху. Пусть теперь эта сука с лошадиной мордой, после этих моих слов пару ночей не поспит. Ей это будет только на пользу. Совесть у неё вряд ли из летаргии выйдет, но страх её животворящий, глядишь, на что-нибудь и сгодится.

Производители лизаветиных одноклассников продолжали добросовестно безмолвствовать. По всему было похоже, они надеялись, что это еще не конец армянской драмы. Которую супружеская пара Карапетянов, уверенно и не совсем благозвучно восприняла, как трагедию. Уже основательно позабыв про небесную синеву яиц Артурчика. И неудивительно, потому что, когда свинью начинают опаливать, про поросят она уже не вспоминает.