Страница 50

— Да уж связывало! — не сдавался Боря. — Мы работали вместе, в больнице лежали вместе, и бандитов однажды задержали вместе. И к бабке лазили. И батарея ещё эта. И… Стасян, бляха-муха, мы же тебя с Кишкой провожали на «передок» и пили, как последние черти! Там ещё одна немка русифицировалась от бормотухи. Помнишь?

— Немка? Кишкой? — слабо повторил Стасян.

— Кишинидзе тоже не помнишь? — Боря уже не знал, что такого припомнить, чтобы помочь. — Дашку помнишь? Спортзал? Ты же гантели мял как пластилин! И гири метал через крышу. А грифы гнул как мармеладки. Жаль, это зафиксировать специальные ведомства не успели.

— В каком плане гнул? — удивился Сидоренко. — Разве способен человек гнуть грифы?

— Да я и не знаю в каком, — растерялся Глобальный. — По-моему, ты их и без плана неплохо гнул. Ты что, не помнишь, насколько ты силён? Ты же чуть не зазвездился по этому поводу. Ты же по два мешка с цементом на десятый этаж на плечах заносил. А они по пятьдесят кило каждый.

— По-моему вы меня с кем-то путаете, — робко добавил пациент и устав от этого разговора, добавил. — Вы не против, если мы в другой раз поговорим?

— А, конечно, — расстроился Глобальный. — Выздоравливай. Не кури только там!

Сидоренко отключил связь, отложил телефон на тумбочку и взобрался на кровать с ногами. Ноги были большие, длинные, как ласты. Он с трудом принимал их. И очень переживал, что не найдётся обуви по размеру. Длинные руки заканчивались длинными пальцами. Ладони такие, что можно баскетбольный мяч на весу держать.

«Может, я играл в баскетбол?» — подумал Стасян и отклонил голову к стене.

Сонный час был, а ответов не было. И это так огорчило, что со злости стукнул по кровати. Та скрипнула, но устояла.

— Почему я ничего не помню! — пробурчал он, обхватил ободок-поручень и сжал его со всей злостью.

Бесило, что ничего не помнит. Ни имён, ни лиц, ни прошлого. Собственное тело как не родное. Словно подселенец или попаданец в чьё-то тело со своим неокрепшим разумом.

«А ведь у меня наверняка была до этого целая жизнь», — прикинул крановщик: «В которой я… курил?»

Стасян посмотрел на пачку сигарет на тумбочке соседа и понял, что курить его не тянет. Следом повернул голову к ободку кровати. И тут заметил вмятины от пальцев.

— Что за… — он присмотрелся к выемкам и вдруг понял, что они от его пальцев. И добавил лишь одно слово, которое объясняло многое и ещё больше передавало весь богатый эмоциональный спектр бытия. — Бля!

Конечно, Стасян тут же попытался выправить вогнутость. Но закалённый металл лишь больше продавило от этих манипуляций.

— Да ну нахер, — прошептал он следом и добавил самому себе под нос в удивлении. — Я что, супергерой?

Сугубо для проверки он решил тут же выстрелить паутиной в стену, но лишь поймал недоумевающий взгляд деда, разбуженного этой суетой, когда начал пальцы гнуть.

— Ты в порядке? — спросил тот, давно пережив девяностые и не желая возвращаться к ним рядом с людьми с ПТСР. — Врача позвать?

Тяжёлое психическое состояние, возникающее в результате единичного или повторяющихся событий, оказывающих сверхмощное негативное воздействие на психику индивида, ему было по боку. Оно тут у каждого второго в отделении. А вот сна много не бывает. Поэтому так и не дождавшись ответа, дед снова улёгся и предался сну.

Стасян, конечно, тут же попробовал просветить его рентгеновским зрением, но от напряжения лишь отлить сходить захотелось.

— Так я супергерой или чё? — повторил тихо Сидоренко-средний и вышел в коридор, чтобы уточнить этот момент у того, кто назывался Шацем.

Лопырёв сидел в палате на кровати окружении двух людей. Один в строгом деловом костюме обкладывал его бумагами, явно юрист, другой в форме то и дело кривился и обещал, что они ещё повоюют.

Где и с кем идёт война Стасян не знал, но на всякий случай постучался в дверь. Все тут же посмотрели на него. Стало неловко.

Он сначала застыл, а потом промычал: