Страница 61

Кшепшицюльский исчезает, прикрыв за собой дверь.

Ни днем, ни ночью минуты покою нет никогда! Сравните теперича, как прежде квартальный жил и как он нынче живет! Прежде одна у нас и была болячка — пожары! А нынче! (Подходит к двери, приоткрывает.)

Там, прилепившись к щелке, подслушивает Кшепшицюльский.

Старается! Водки не забудь! (Плотно прикрыл дверь.)

Пауза.

Да. Так о чем я говорил?

Глумов. Трудновато вам!

Иван Тимофеевич. Да… Вы мне скажите: знаете ли вы, например, что такое внутренняя политика? Ну?

Приятели в растерянности молчат.

Так вот эта самая внутренняя политика вся теперь на наших плечах лежит!

Рассказчик. Неужели?

Иван Тимофеевич. На нас да на городовых. А на днях у нас в квартале такой случай был. Приходит в третьем часу ночи один человек — и прежде он у меня на замечании был. «Вяжите, говорит, меня, я образ правленья переменить хочу!» Ну, натурально, сейчас ему, рабу божьему, руки к лопаткам, черкнули куда следует: так, мол, и так, злоумышленник проявился… Только съезжается на другой день целая комиссия, призвали его, спрашивают: как? почему? кто сообщники? А он — как бы вы думали, что он, шельма, ответил? «Да, говорит, действительно я желаю переменить правленье… Рыбинско-Бологовской железной дороги!»

Глумов. Однако ж! Насмешка какая!

Иван Тимофеевич. Да-с. Захотел посмеяться и посмеялся. В три часа ночи меня для него разбудили, да часа с два после этого я во все места отношения да рапорты писал. А после того только что было сон заводить начал, опять разбудили: в доме терпимости демонстрация случилась! А потом извозчик нос себе отморозил — оттирали, а потом, смотрю, пора и с рапортом. Так вся ночка и прошла. А с нас, между прочим, спрашивают, почему, да как, да отчего, да по всякому поводу своевременно распоряжения не было.

Глумов. И это прошло ему… безнаказанно?

Иван Тимофеевич. Злоумышленнику-то? А что с ним сделаешь? Дал ему две оплеухи да после сам же на мировую должен был на пол-штоф подарить!

Глумов. Да-а…

Рассказчик. Ай-я-ай…

Иван Тимофеевич. Так вот вы и судите! Ну, да, положим, это человек пьяненький, а на пьяницу, по правде сказать, и смотреть строго нельзя, потому он доход казне приносит. А вот другие-то, трезвые-то, с чего на стену лезут? Ну чего надо? А? (Последние слова Иван Тимофеевич почти выкрикнул В голосе его прозвучала угроза.)

И приятели, настроившись было уже на мирную беседу, в испуге вскочили: в этот момент в зале кто-то сел за рояль и зычный голос запел:

Иван Тимофеевич. Садитесь, господа!

Глумов. Кто это?

Иван Тимофеевич. Брандмейстер наш, Молодкин.

Глумов. Господину Молодкину в соборе дьяконом быть, а не брандмейстером.

Иван Тимофеевич. Да вот стал брандмейстером! Во время пожара младенцем в корзине был найден. На пожаре, говорит он теперь, я свет увидел, на пожаре и жизнь кончу. И вообще, говорит, склонности ни к чему, кроме пожаров, не имею. А голос есть, это действительно.

Рассказчик. Брандмейстеру, друг, такой голос тоже ой как нужен! И поет хорошо.

Глумов. Прекрасный романс! Века пройдут, а он не устареет!

Иван Тимофеевич. Хорошо-то оно хорошо, слов нет, а по-моему, наше простое молодецкое «ура» — за веру, царя и отечество — куда лучше! Уж так я эту музыку люблю, так люблю, что слаще ее, кажется, и на свете-то нет! (Подходит к двери, открывает ее и приглашает стоящих наготове в дверях Прудентова и Молодкина.) Прошу, господа.

Прудентов и Молодкин входят.

Знакомьтесь, господа, Молодкин. Молодкин, брандмейстер.