Страница 37

Игорь СЕВЕРЯНИН

У старушки колдуньи,

крючконосой горбуньи,

козлик был дымно-серый, молодой, как весна.

И колдуньино сердце

в тихо грезовом скерцо

трепетало любовью, как от ветра струна.

На газоне ажурном

златополднем пурпурным

так скучающе-томно козлик смотрит на лес.

Как мечтать хорошо там,

сюпризерным пилотом

отдаваясь стихийно тишине его месс.

Ах, у волка быть в лапах

и вдыхать его запах —

есть ли в жизни экстазней, чем смертельности миг.

И старушке колдунье,

крючконосой горбунье,

подарить импозантно лишь рогов своих шик.

Владимир МАЯКОВСКИЙ

Скрипела старуха

телега словно:

кха, кхе, кхо, кхи.

Великолепно мною уловлены

старухины все грехи.

Дрянной старухиной хаты возле

разрушенный

был

хлев.

Маленький, миленький серенький козлик

валялся там на земле.

Вздумалось козлику в лес погуляти.

 Какое же дело мне?

Но я, старуха,

аккумулятор

загубленных козьих дней.

А мне козлы, те, кого обидели,

всего роднее и ближе.

Видели,

как собака бьющую руку лижет?

Напали на козлика серые волки,

душу кровью облив.

Встала дыбом,

испуганным, колким,

седая щетина земли.

Остались бабушке рожки да ножки.

Теперь ей козел какой?

В алтаре

альтами

звезды крошки:

со свя-ты-ми

у-по-кой…

Александр ВЕРТИНСКИЙ

Куда же вы ушли, мой серенький, мой козлик,

с бубенчиком на лбу и с лентой на рогах?

Грустит ваш сад. Наннет-старушка плачет возле

об умершей любви, о майских прошлых днях.

В последний страшный час я видел вас так близко,