Страница 6

В бочке солнца скрылся день,

Ночь в лесу легла на пень…

Мы чувствуем, как бы осязаем физически прелесть пейзажа. Обратите внимание на наличие звонкого, как журчание ручейка, контекста. Каждое слово емко и точно. Возьмите «бочку». А «в лесу»! А «пень»!

Венцом стихотворения, поэтической кульминацией, на наш взгляд, следует признать двустишие:

Чу! Ни пенья-дуновенья,

Ни тинь-тинь и ни тилень!

До сих пор, пожалуй, — мы не боимся этого сказать, — в нашей области не приходилось встречаться со столь редкостным даром поэтического проникновения! Читая это, чувствуешь, что ты с головой окунаешься в свежий, чистый родник.

В заключение хочется отметить, что «Тинь-тилень» большая удача автора.

С уважением

Литконсультант Щ. Майстренко».

Почти одновременно прибыл и второй отзыв:

«Жизнь наша, наполненная большими свершениями, кипучая жизнь, — свидетельствовал еще один критик, — порой проходит мимо некоторых литераторов. В итоге вместо активного отражения мы видим бездумное созерцательство.

Кажется, так получилось и с Кимом Чуркиным.

Пусть нас не поймут превратно. Давно прошло время, когда ломали копья в споре о том, имеет ли право на существование чистая лирика. Каждому ясно: имеет! Но какая? Целенаправленная, выражающая через личное восприятие поэта тенденции общественного развития.

А как в рецензируемом произведении? Я уже не стану говорить о таких беспомощных, ученических, эпигонских строках, как «Нежно свищут соловьи». Где только не свистали соловьи! Мелковато также «Луна плывет за тучей»… Но все это еще куда ни шло. Дальше следует и вовсе пустой, как детская погремушка, набор образов про бочку, солнце, пень. И в довершение совершенно невразумительная, какая-то звякающая игра слов:

Чу! Ни пенья-дуновенья,

Ни тинь-тинь и ни тилень!

Следует спросить К. Чуркина: что, собственно, хочет нам сказать его лирический герой? Чем способен нас обогатить? Довлеет форма, форма и форма, а содержание, духовное богатство наших людей остается где-то по ту сторону!

Только концовка стихотворения в какой-то мере удовлетворяет. Она крепка, мускулиста, выражает определенные раздумья:

Мне отрадно и привольно —

Рад эпохе я такой!

Концовка неплохая. Но в целом стихотворение К. Чуркина пойти безусловно не может.

С уважением

Литконсультант

П. Апостол».

— Вот видишь, а ты мне подсовывал! — упрекнул Гальского ответственный секретарь.

Журчащий шедевр уже нельзя было спасти. Тяжко вздыхая. Ник. взял листок и изорвал его в мелкие клочки.

Выйдя в коридор, он увидел, что навстречу ему с канареечной папкой под мышкой шествует не кто иной, как автор поэтической миниатюры. Гальский хотел юркнуть в первую попавшуюся дверь, по не тут-то было.

— Привет! — жизнерадостно воскликнул Чуркин. — Ну как тебе мои стишата?

— Видите ли, — замялся Ник. — Откровенно?.. Вообще-то свежо, цельно. «Па подушке луговой спит лирический покой»… Мне лично импонирует. Но, Ким Селиверстович, вы же знаете, что мое мнение еще ничего не зна…

— Позволь, — прервал его руководитель студии. — При чем здесь «На подушке луговой»? Я посылал вам ко Дню Воздушного Флота!

Раскрыв свою папку и покопавшись в бумагах, он со сконфуженным видом извлек листок, открывающийся привычными чуркинскими строками:

Теперь, когда в космические дали,

Мы отправляем корабли в полет…