Страница 5

С трудом преодолев желание немедленно прыгнуть в воду и подобрать мои первые трофеи, я стал бросать в воду различные предметы — сучки, комки земли — с расчетом, чтобы волнами уток прибило поближе к берегу.

— Возьмите лодку…

Вслед за неожиданным голосом, заставившим меня вздрогнуть, из камышей показалась маленькая брезентовая лодка. Чья-то невидимая рука толкнула лодку ко мне. Я сел в неё, быстро подплыл к уткам, подобрал их и, как триумфатор, вернулся к берегу.

Там стоял мужчина с усами, в охотничьих сапогах, в шапке-ушанке, и курил трубку. Моё самодовольное лицо, вероятно, выглядело очень глупым, потому что мужчина с усами сказал:

— Извините, но на первый взгляд вы показались мне не совсем умным. — Он сделал глубокую затяжку из трубки и усмехнулся в пушистые рыжеватые усы. — Но при более тщательном рассмотрении я нахожу вас круглым идиотом.

— Позвольте…

— Я и так вам позволил гораздо больше, чем следовало позволять. Вы убили моих уток.

— Прошу прощения, — съязвил я, — но я не предполагал, что вы знакомы с этими утками с прошлого сезона!

— Я знаком с ними уже четыре года, так как сам их выкормил и воспитал. Поднимите-ка уток из лодки и посмотрите на них внимательно.

Я взял одну из уток и увидел шнур, привязанный за лапку.

Я мельком слыхал, как дорого ценятся хорошие утки, служащие для приманки. Стыду моему не было предела.

— Вы знаете, что я могу на вас подать за это в суд? — сказал усач.

— Ради бога простите!.. Я, понимаете ли… Я готов заплатить… Я готов все сделать… Я даже могу пойти к судье и подать в суд на себя… Понимаете?..

Тронутый, видимо, искренностью моего раскаяния, усач широко и хорошо улыбнулся:

— Понимаю, всё понимаю, но… но к судье я вас всё-таки стаскаю. И немедленно! Время у вас есть?

— Я в отпуску.

— Да? Ну, что ж, охота все равно испорчена. Пойдёмте в село, пускай судья разберётся.

Усач привёл меня в уютный домик с палисадником.

— Раздевайтесь, будем пить чай.

Вскоре он принёс из кухни шипящий и фыркающий самовар.

— Извините, уж я сам вас обслужу: семья моя уехала гостить на юг, к тёще, и я сейчас один хозяйствую. Я тоже в отпуску.

Когда мы напились чаю, хозяин сказал:

— Ну, а теперь надо отдохнуть. На вечернюю зорьку желаете со мной пойти? У меня ещё одна утка в запасе есть.

— А как же… к судье?

Усач встал, по-военному щёлкнул каблуками и, улыбаясь всё той же замечательно светлой и тёплой улыбкой, отрапортовал:

— Районный судья Федорчук Никита Иванович к вашим услугам!

Весь август я провёл в обществе Никиты Ивановича на озёрах. Ни до. ни после я не встречал такого странного охотника. Судья Федорчук не рассказал мне ни одной охотничьей небылицы. Зато, когда мы окончательно подружились, он рассказал мне много интереснейших историй из судебной практики. Одна из них мне особенно хорошо запомнилась.

* * *

Как-то, сидя ночью у камелька на берегу озера, я расхохотался, вспомнив нашу первую встречу с Никитой Ивановичем:

— Ох, представляю, каким я тогда дураком выглядел!

— Что же, бывает, — улыбнулся Никита Иванович. — бывает. Вот я знаю, как один очень порядочный и серьезный человек — кстати, мой однофамилец — сам себя поставил в неповторимо дурацкое положение…

Было это в 1945 году. Работал я тогда судьёй в одном городе. Приходит этот Федорчук в суд и приносит заявление о разводе со своей женой. Пу, я, конечно, деликатно осведомился о причинах.

— На фронте были? — спросил он меня.

— Был, всю войну.

— Ну, тогда солдат солдата поймёт. Буду прям и краток: мне изменяла и изменяет жена. Спуталась тут в войну с каким-то хахалем, и вот… Да что много толковать, прошу, как солдат солдата: быстрей кончите эту волынку, надоело! На любовь и чувства, которые я бережно пронёс от первого до последнего дня войны, она ответила…

— А может, — спрашиваю его, — может, ошибка какая, недоразумение, сплетня? Доказательства верные?

— Самые верные, неопровержимые. Да что доказательства! Сама созналась!

Вызвал я жену Федорчука. Приходит. Не успел я сказать «здравствуйте», как она заявляет:

— Знаю, товарищ судья, зачем вызывали. Давайте без канители назначайте суд. Я видеть мужа не могу. Да мы всё равно уж фактически развелись.

— Давно?

— Больше месяца.