Страница 25

Сначала лицо в кровь, потом руки в кровь, потом ноги в кровь, потом кровь в кровь, потом кору в мыло. Кору? Ах да, в овраге два соседа, ручеек да полено.

Прихвостни, тихо матерясь и громко охуевая от такого зрелища, шептали:

— Рано мы обрадовались. Он свихнулся окончательно.

— Про ощейнихки хоть с-забыл.

Я краем уха услышал их разговор, — да что вы понимаете! Мыло черно, да моет бело!

— Мылос-с-сектант, — заключили братья.

— Да! — кинул окровавленный кусок мыла с ошметками кожи в их сторону. — Обявляю вас первосвященниками только что образованной церкви Мыла! Да здравствует Мылоцерковь! Да здравствую я!

Немного посидев в воде, подумав о сказанном, кряхтя переполз на дерево и крикнул:

— Чарка вина не убавит ума! Неси вино на вот это бревно! — рукой стукнул об древесную труху.

Подойдя к краю обрыва, Тугарин демонстративно разводит лапы и говорит: — Вин-на больж-жше нет, ты пос-следные выпил. Лучше вылез-сай, пора и чезсть иметь…

Еле слышно, чуть дыша, Алеша добавляет: — Брат мой, кто её только не имеет.

— Честь поесть. Но и честь – не есть… Сытым не будешь, пока вода студит, а человек блудит, — продолжил я на своей волне.

Тяжело вздохнув, Тугарин сел и сказал брату: — Мы зсдесь надолго. Разводи козстер.

Алеша сел рядом, — так огниво у Энеральда. Будь добр спустись и забери его.

— Кто добр, тому бобр. А кто не добр, от того и выдра бежит… Идите сюда кракозябры. Мыться будем!

От моей безумной улыбки “от уха до уха” передернуло всех, даже меня, — чё смотрите как на ежа? Лучше как дурак лыбиться, чем на дыбе дыбиться!

— Не, Энеральд, давай мы поесть сготовим.

— А вы знали, что ёж – птица гордая? Не пнёшь – не полетит. Ха-ха-ха… — неудержимо захохотал я.

— Да вы че!? Смотрите на меня! — обвёл руками кровавое месиво под названием “мое богатырское тело” и вернулся к начатому: — Был уродец, а стал новгородец!

— Да, мы видим, видим. И мы хотим есть. Кинь нам огниво, а?

— Как хотите, так и расхотите, а коли не хочешь, так захочешь! Идите сюды! — Я достал из рюкзака оставшийся порошок ивы, затолкал его в пустой кувшин и залил водой, — а пока. Мертвец сказал: “Хороша!” и заснул не дыша. Хэ-гэ-гэ. — Залпом всё опрокидываю и сваливаюсь в ручей. Тем временем, мои тараканы уходят спать, подсчитывая потери.

— Ты с-смары, все выш-щло не так уж и плокхо, — Тугарин посмотрел на Алешу, — что стоишщь? Ыды поднимай егхо, пока не закхлебнулся.

Наутро следующего дня, глядя прямо в мертвые глаза медведя, голову которого тащил на себе Алеша, мне вспомнились слова деда: “Пиздец у каждого свой. Важнее всего не сдаваться, когда он случиться с тобой!”.

Через неделю очухавшись, именно под таким девизом я уговаривал Тугарина обучить меня местному языку.

— Тугариничек, — сев рядом, максимально дружелюбно и заискивающе я обратился к разорившемуся на шкуре, под деревом возле костра, прихвостню — научи своему языку. Я прилежный ученик! Я…

— Тц, — цокнув, перебил меня Тугарин — Какой жи ты шживучий, быстро отощел… Будэшь и дальше поговоркхами говорить?

— Ты чего? Нет конечно… Научи, а? Век должен буду, не забуду.