Страница 23

Таковы, сенаторы, предлагаемые меры. Которая из них выгодна для меня лично, это я прекрасно понимаю. Если вы примете предложение Гая Цезаря, то, ввиду демократического (как мы привыкли выражаться) характера его государственной деятельности, очень возможно, что благодаря его авторитету и заступничеству нападки демократов потеряют для меня свой опасный характер; если же вы выскажетесь за то, другое мнение, мое положение в государстве станет, вероятно, много затруднительнее. Но вообще расчеты о моей безопасности должны стушеваться перед соображениями государственной пользы.

Август Октавиан. Античная монета

Я благодарен Цезарю за его предложение, достойное его сана и славы его предков, предложение, в котором можно будет видеть залог его неизменной преданности государству; теперь выяснилось различие между легкомыслием уличных ораторов и истинно демократическим – то есть радеющим о благе народа – сердцем. Из тех мнимых демократов многие отсутствуют, желая, по-видимому, уклониться от подачи голоса в капитальном суде над римскими гражданами, хотя они же и третьего дня подвергли римских граждан заключению и предложили молебствие в мою честь, и вчера назначили щедрые награды доносчикам; а между тем ясно, какого взгляда на преступление и все дело держится тот, кто определил обвиняемым заключение, следователю – благодарность, доносчику – награду.

Гай Цезарь, напротив, прекрасно понимает, что Семпрониев закон имеет в виду одних только граждан, враг же государства никак не может быть в то же время его гражданином; не говоря уже о том, что сам автор Семпрониева закона понес кару за свои прегрешения перед государством помимо народа.

Равным образом он не думает, чтобы Лентул, как он ни заискивал пред толпою всякого рода щедротами, после своих жестоких и бессердечных помыслов об истреблении римского народа и разрушении этого город, мог претендовать на имя хотя бы даже и мнимого демократа. Так-то Цезарь, насилуя свою природную кротость и мягкость, безо всякого колебания осуждает П. Лентула на вечные оковы и вечный мрак. Мало того, он и на будущее время запрещает людям требовать смягчения его наказания, на случай если бы нашлись желающие заявить себя этим перед слушателями и под личиной демократизма злоумышлять против римского народа; к этому он прибавляет конфискацию имущества, чтоб ко всем прочим душевным и телесным мукам присоединилось еще сознание крайней нищеты.

Алтарь Мира. Фрагмент рельефа

Повторяю: если вы примете предложение Цезаря, вы дадите мне для речи в предстоящей сходке дорогого и приятного народу товарища; но, с другой стороны, если вы предпочтете мнение Силана, мне легче будет оградить себя и вас перед римским народом от обвинения в жестокости: действительно, все согласятся в том, что этот приговор гораздо мягче.

А впрочем, сенаторы – может ли быть речь о «жестокости», когда говоришь о возмездии за столь отвратительное преступление?

Я сужу по своему собственному чувству. Да откажут мне боги в моей заветной мечте насладиться вместе с вами спасенным государством, если обнаруженная мною в этом деле твердость была последствием какой-нибудь суровости моей души, которая у меня мягче, чем у кого бы то ни было, а не действительного человеколюбия и милосердия. Я живо представляю себе, как наш город – этот светоч вселенной, это убежище народов – внезапно гибнет, объятый одним сплошным пламенем; я вижу на могиле погребенной отчизны жалкие груды непогребенных трупов граждан, вижу исступленное лицо Цетега, ликующего среди потоков вашей крови.

Римлянка. Фрагмент античного бюста

Стоит мне подумать о царе Лентуле (а таковым он действительно, по его собственному признанию, надеялся быть, дав веру прорицаниям), о порфироносце Габинии, о приближающемся во главе своего войска Катилине – как я тотчас содрогаюсь, представляя себе вопли матерей, бегство мальчиков и девушек, поругание дев-весталок; и именно жалость и сострадание, вызванные этой картиной, делают меня строгим и решительным к тем, которые желали ее осуществить.