Страница 18

Во всех моих писаниях нельзя найти ни слова, касающегося личностей или поступков кого-либо из бывших министров.

Под их началом я служил Ее Величеству, во всех делах, в которых им угодно было пользоваться моей помощью, они вели себя достойно и порядочно. Во всю свою жизнь я не сказал и не написал ни о ком из них ни одного порочащего слова, ни в чем таком не мог бы обвинить меня и самый злейший враг. Я неизменно сокрушался о происшедшей перемене в правительстве и почитал ее за величайшее несчастье для всей нации, и для меня самого в особенности.

Последовавшая рознь и межпартийная вражда, вне всякого сомнения, стали для всех нас величайшим бедствием.

Второе обстоятельство, вызванное этой переменой, был мир. Никто не может заявить, будто я когда-нибудь поддерживал сей мир. В то время, когда он был заключен, я выпускал газету, в которой писал ясно и недвусмысленно (гораздо яснее и недвусмысленнее, нежели прочие) — сии неблагоприятные для меня свидетельства и ныне можно там найти, — что я не одобряю этот мир: ни тот, который заключили, ни тот, который собирались заключить, — и что, по моему суждению, оба они не принесут пользы протестантам. Мир, который я поддерживаю, не уступил бы Испанию ни Бурбонам, ни Австрийской правящей династии, а поделил бы сие яблоко раздора, чтобы оно больше не было угрозой для

Европы и чтобы протестантские государства — Британия и Штаты ( Нидерландские) — усилились и укрепились за счет торговли и мощи Испании и больше не опасались бы ни Франции, ни императора.

Тем самым силы протестантов превосходили бы все европейские державы и ни французская, ни австрийская опасность более не существовала бы.

За таковой мир я неизменно выступал, в чем следовал предначертаниям короля Вильгельма в Договоре о разделе и той статье, что введена была его же доблестной рукой в начале последней войны и гласила: все, что мы завоюем в Испанской Вест-Индии, должно остаться нашим.

Сие было задумано, чтобы Англия и Голландия направили свои морские силы, весьма превосходившие французский флот, в Испанскую Вест-Индию, завоевание коей означало бы завоевание торгового пути и приток золота, обогащающего ныне недругов обеих этих стран, дабы богатство и могущество сосредоточились в руках у протестантов. К кому бы ни отошла Испания, она зависела бы от нас. Бурбоны бы удостоверились, что за нее не стоит и бороться, ибо без того, что отходит к нам, она бедна. Испанцы бы ожесточились

против Франции вследствие упадка их торговли, и Франция была бы не в силах удержать их ни ныне, ни впоследствии. Вот из чего я исходил, когда писал о мире. Не отрицаю, что

по заключении его, когда о переменах больше не могло быть и речи, я счел, что наша цель — извлечь из него то лучшее, что представляется возможным, и постараться осознать: какие блага он сулит, вместо того чтоб обвинять всех, кто заключил его. Не знаю, в чем тут можно было упрекнуть меня.

В то время, когда я так высказывался, бранчливые писаки осыпали меня бесчисленными оскорблениями за то, что я продался французам и подрядился— за плату или вследствие подкупа — защищать негодный мир и тому подобное. Они при этом исходили из того, что большинство памфлетов, печатавшихся в изобилии каждый божий день, принадлежали мне и вышли из-под моего пера, тогда как я к ним не имел ни малейшего касательства. Поистине то была величайшая несправедливость — наибольшая из всех, какие только можно было оказать мне ( я позже еще вернусь к этому), под гнетом каковой я нахожусь и ныне, так что стоит появиться какому-нибудь памфлету, стяжавшему всеобщее неодобрение, как меня немедля обвиняют в авторстве. Подчас я узнаю, что некая книга вышла из печати, лишь потому, что всюду бранят меня как ее сочинителя.

Увидев таковое отношение, я вовсе отложил перо и большую часть года писал лишь для газеты «Обозрение». Затем я долго пребывал на севере Англии, где наблюдал, с каким

бесстыдством якобиты вбивают в голову простому люду хорошенькие вещи о праве и прерогативе Претендента: о том, что за благие перемены предстоят нам, если он воцарится, о том, что он перейдет в протестантство, что он преисполнен решимости оберегать наши права и подтвердить законность государственного долга, что он даст свободу вероисповедания диссентерам. Увидев, что люди начинают верить сему надувательству и с помощью таких приемов якобиты достигают своей цели, я рассудил, что лучшее, чем я могу споспешествовать делу протестантов, и лучший способ объяснить другим все преимущества протестантского престолонаследия — это предупредить людей, что их в действительности ожидает, если на престол Англии вступит Претендент. Это и побудило меня вновь взяться за перо.