Страница 19

Никто в нашей стране не ощущает более острой неприязни к Претенденту и ко всему роду, к которому он якобы принадлежит, нежели я, сражавшийся с оружием в руках на стороне герцога Монмута против жестокостей и произвола его так называемого отца (короля Якова II), а после отречения последнего боровшийся и с ним, и с его партией целых двадцать лет, служивший королю Вильгельму к полному его удовлетворению, а по смерти оного, не считаясь ни с собственными силами, ни с обстоятельствами, — сторонникам революции, познавший и гонения, и разорение во времена правления высокоцерковников и якобитов, иные из которых переметнулись ныне к вигам,— нет, это немыслимо!

Здесь смысл противоречит разуму, это было бы слишком чудовищно. И чтобы опровергнуть это баснословное обвинение, позволю себе привести далее кое-какие фразы из сих памфлетов, дабы и самый злейший враг, какой у меня только есть на свете, сказал, написаны ли они в поддержку Претенденту или с тем, чтобы помешать ему.

За эти сочинения я был привлечен к суду, заключен под стражу и выпущен под залог в восемьсот фунтов.

Я не возражаю здесь против этих мер, как не намерен нарекать на действия судей. Я признавал тогда и признаю и ныне, что предоставленные им сведения вполне оправдывают их решения, и мое собственное злополучное опровержение, с которым я выступил в печати в то время, когда мое дело находилось в судопроизводстве, было ошибкой, которой я не понимал и был не в состоянии предвидеть. И посему, хоть я был вправе порицать доносчиков, я был не вправе защищаться в то время и тем способом, какие я избрал тогда.

Обнаружив это, я не колеблясь подал прошение о пересмотре дела и признаю, что мои судьи, хотя и имели всяческое право возмущаться, изъявив свое великодушие, освободили меня на основании моего прошения и не воспользовались ошибкой, совершенной мною по неведению, тогда как могли счесть ее обдуманной и преднамеренной.

Однако у меня, я полагаю, есть все основания нарекать на моих доносителей и на несправедливость тех из пишущих, которые во множестве своих памфлетов обвиняли меня в том, что я пишу в защиту Претендента, и обвиняли правительство в снисхождении к автору, который выступал в защиту оного. И справедливость этих джентльменов ни в чем не выразилась ярче, нежели в моем судебном деле, где обвинение, которое они мне предъявляли печатно и публично, было представлено мне не потому, что они верили в мою виновность, а потому, что им необходимо было опозорить человека, которому они могли ответить поношением на все, что он когда-либо сказал им неугодного, благо к тому предоставлялся случай. Они протестовали против человека, а не против преступления; не будет преувеличением сказать, что они судили меня ради самого суда, как это будет дальше видно. Дело это приобрело огласку, и люди стали спрашивать, по какой причине Дефо предстал перед судом, они ведь знали, что мои книги были написаны в защиту Ганноверского дома. Мои друзья открыто возражали некоторым лицам, причастным к разбирательству, на что им те со всею откровенностью, а также и со всею бессовестностью ответствовали: им-де известно, что в книгах нет ничего предосудительного и что написаны они с иною целью, но что Дефо им навредил и потому они намерены воспользоваться случаем, чтобы его изобличить и наказать. Говорившие были не последних чинов лица, так что, если бы дело слушалось в суде, я бы представил убедительные доказательства того, что они в самом деле так высказывались.

Вот какова христианская любовь и справедливость, мною узнанная, и жалуюсь я лишь на нее.

Итак, поскольку некоторые лица предприняли попытку заклеймить меня как якобита и убедить всех несведущих и легковерных, что я переметнулся к Претенденту, — с тем же

успехом они могли бы доказать, что я магометанин, — я чувствую себя обязанным представить это дело в истинном свете, чтоб люди беспристрастные могли судить сами, были ли написаны мои сочинения в поддержку Претендента или против него. И легче всего это сделать, поведав, что воспоследовало после первого доноса и что в немногих словах сводилось к следующему.

В назначенное время я предстал перед Королевским судом, где мне было зачитано наконец обвинение в совершении крупных и мелких преступлений, предъявленное мне

Верховным судьей Ее Величества и изложенное, как мне потом сказали, на двухстах страницах.