Страница 12

На очередных литературных посиделках (тема – поэты погребенщики) господа с деланным волнением следили за поведением Анны Петровны – не случится ли с ней прискорбный припадок, как в прошлые разы.

Все желали здоровья Анне Павловне, выражали на словах надежду, что припадки больше не повторятся, как Солнечные затмения в Антарктиде.

В десятом часу, когда господа уже отчаялись, и Анна Петровна Верховодина постоянно уверяла, что сегодня она чувствует себя как никогда здоровой, начался припадок – сильнейший с нагими танцами, подпрыгиваниями, подниманием ноги выше головы.

Господа удобнее уселись в плетеных креслах, качали головами, выражали сочувствие, словно сами танцевали в снегах Магадана:

— Ах, бедное создание!

— Графиня Анна Петровна очень больна, как белочка в колесе в зоосаду.

У белочки – гиперреактивность!

— Несчастная, не ведает, что творит в бессознательном, и танцует, и танцует нагая – етить её мать, как хороша!

— Господа, милостивые государи! – молодой поэт, впервые приглашенный на собрание литераторов Андрей Петрович Вознесенский, выразил сомнения словами и жестами – так индийская танцовщица жестами в банке умоляет выдать кредит: — Мне кажется, что графиня Анна Петровна Верховодина в полном сознании танцует – ишь, как ловко перепрыгнула стул, словно видит его и ощущает.

Разумная она, а не припадочная, словно патокой пятки смазали.

Наступило тягостное молчание – пролетел ночной жук.

Графиня Анна Петровна Верховодина продолжала танец, и Лунные блики выгодно играли на её обнаженном теле – так в ювелирной лавке правильный свет свечи приводит к сиянию бриллиантов.

— Извольте, сударь, покинуть собрание литераторов! – доктор Антон Евграфович Потехин в негодовании взмахнул золотым лорнетом: — Вы слишком неразумны, как каннибал в Африке.

В Африке я видел многое, и каннибалов видал!

Графиня Анна Петровна Верховодина в горячке безумия страдает, а вы журите её и укоряете, потешаетесь над болезнью!

Господа поддержали доктора Антона Евграфовича Потехина и выдворили молодого поэта Андрея Петровича Вознесенского из храма литературы.

Андрей Петрович долго отряхивал пыль с сюртука, мрачно ругал и графиню и литераторов, пошел в направлении к станции, но затем в поэтическом порыве не выдержал, побежал к саду, продирался сквозь колючие кусты, и из темноты, аки волк голодный, незамеченный литераторами, следил за танцем обнаженной графини Анны Петровны.

САМОДУРСТВО

Помещик Илья Соломонович Рубинштейн часто на конюшню вызывал для наказания мужиков и баб и собственноручно их стегал по оголённым ягодицам вожжами, даже не боялся, что ручки барские замарает.

Мужики с пониманием относились к порке, потому что знали – барин, он – Царь и Воевода в деревне.

Бабы и девки тоже радовались, и при малейшей удаче задирали подолы и подставляли для порки оголенные белые ягодицы, потому что барин после экзекуции очень страдал душевно и битым выдавал подарок дорогой: кому – платок Оренбургский пуховый, кому – пряник Тульский медовый, кому – топор наточенный Костромской.

Под Рождество Илья Соломонович на утеху выписал из Санкт-Петербурга балерину Анну Васильевну Ломакину.

Денег у Ильи Соломоновича много – удачный выдался урожай, знатный, и свиньи жирели на хлебах, как киты на отмелях.

Часть денег Илья Соломонович (малую часть) обещал балерине за танцы, ну и харч в придачу бесплатный, и постель с периной на гусином пуху.

Балерина Анна Васильевна позарилась на кормежку и денежку – в Санкт-/Петербурге Анна Васильевна вышла на время из моды после ссоры с поручиком Голицыным – так одалиска убегает из гарема падишаха Абдулы.

Посулы помещика оказались кстати, и Анна Васильевна с радостью прикатила в деревню на крестьянской попутной телеге (болталась на мешках с картошкой).

Три дня и три ночи балерина усердно в танцевальной форме плясала перед Ильей Соломоновичем в горнице: дворовые бабы плевали в сторону Анны Васильевны («Стыд, срам! Худобища, как у гадюки»), мужики качали головами в недоумении, словно ловили белок на качания: «Ишь, вытанцовывает, выпрыгивает, а сисек-то нетути!»).

Наскучила Анна Васильевна помещику Илье Соломоновичу, и повел он её на конюшню вожжами стегать по оголённым мускулистым рельефным ягодицам – так Король оказывает милость придворному шуту.

Анна Васильевна привязанная к столбу нагая вознегодовала, ругала помещика бранными столичными выражениями, кричала, что так не оставит избиения, а всенепременно пожалуется генерал-губернатору Павлу Олеговичу Остроумову.