Страница 18

Одни депутаты почесывали седые бородки, под музыку вспоминали польских балерин, качали головой и в целом воспринимали выступление графа Антакольского сдержано – так купец продаёт несвежие туши свиней.

Другие депутаты нервно теребили бакенбарды, молча называли графа Льва Ивановича позером и лживым первосвященником, подмигивали друг другу и мысленно осуждали его.

Находились среди депутатов и ценители хорошей музыки и приличного поступка: реакционеры Думского комитета в защиту женщин.

Реакционеры в нервических припадках кусали губы, прикладывали все усилия, чтобы не закричать «Браво! Брависсимо, маэстро!», скрывали волнение за немощными улыбками скопцов.

Очарованные музыкой реакционеры тихо плакали и вспоминали лучшие годы России.

Некоторые депутаты не оценили выступление графа Антакольского, потому что спали после вчерашнего приема в честь французского посла, когда выпито сто бочок фиолетового крепкого.

Иногда депутат просыпался на высокой ноте из скрипки Страдивари, с недоумением оглядывал лица притихших товарищей, пускал слепую слезу и снова засыпал, как в гробу.

Два часа граф Антакольский Лев Иванович играл на скрипке Страдивари в Думском собрании, а когда закончил – молча, с достоинством поклонился и вышел из залы к славе и мишуре света.

— Что, вопрос о голодающих Поволжья решен? – князь Вяземский Ефим Андреевич проснулся и с чиханием чахоточного больного обратился к товарищу по фракции графу Пятакову Роману Измайловичу!

— Восхитительно! Восхитительно! Дзэн! – граф Пятаков Роман Измайлович не слышал вопрос коллеги, потому что находился во власти эфирной музыки и её последствий – так пианистка рыдает над клавишами белого рояля «Беккер».

КАПИТАЛЬНОЕ

Меценат и знаток искусства, покровитель юных балерин и пожилых художников Савва Игнатьевич Егоров после трудового дня подсчитывал барыши, перекладывал золотые монеты из карманов в сундук.

— Иван курьер тоже умер? — Савва Игнатьевич не поднимал голову от монет, спрашивал у верного слуги Фирса (бакенбарды, щеки, нос).

— Забегался Иван, свалился, даже послания не донес, как дохлая барышня! Помер! – Фирс с презрением сплюнул в платок, затем убрал платок в карман.

— Стряпчий мой Антон Евграфович тоже умер? — Савва Игнатьевич меценат и покровитель попробовал на зуб монету – не фальшивая.

— Стряпчий не умер еще, но лежит в приюте для нищих, помирает от голода.

Сгорел на работе! – Фирс поклонился спине хозяина – так пёс лает на стенку.

— Приказчик в моей лавке на Тверской Ероха тоже умер? – покровитель искусств рассматривал банкноту на свет, будто искал изображение балерины Свешниковой.

— Ероха от бессонницы умер! Пять дней не спал, мешки с мукой грузил, вот и надорвался, помер.

— С хилыми работниками капитала не наживешь! – Савва Игнатьевич на миг оторвался от злата, поднял указующий перст к своду потолка в подвале, словно указывал на невидимое непознанное. — Капитальное, оно – ОГОГО!

Воздвижение!

Дзэн!

НЕВЕДОМОЕ

Граф Иннокентий Павлович Зиновьев по приглашению с визитом ехал в карете к графине Ермолаевой Анне Игоревне.

Приглашение запланировано негласно, как сватовство, но и граф Иннокентий Павлович, и графиня Анна Игоревна и её матушка и батюшка царственные делали вид, будто визит обыденный, как майские пироги с курятиной.