Страница 19

Не пара я вам, Иван Силантьевич, не пара купцу неграмотному.

Не утомляйте меня больше своими притязаниями, Иван Силантьевич! – графиня Светлана Витальевна в глубокой задумчивости подошла к окну, жадно выискивала женихов около усадьбы, да нет женихов по причине бедности графини и отсутствия за ней должного придания для эстетов и культурологов, только купец сватается, но купец – пыль, несерьезно, пошло и отвратительно. – Пойдите, пойдите же вон, мужик в сапогах! АХАХАХАХАХ!

— Ну, ежели так, то я, с величайшим почтением и в досаде, удаляюсь! – купец Иван Силантьевич пятился к дверям, как рак к норе. – Полагал, что ваша знатность и мои миллионы, что перешли ко мне от почившего папеньки, станут дополнением, как коса к сохе.

— Стойте, стойте, несносный шалун! – графиня Светлана Витальевна, порывисто, как с обрыва в реку, подбежала к Ивану Силантьевичу, взяла его широкие ладони в свои маленькие ладошки! – Вспомните, как в Писании Архангел принес благую весть.

Радостную! Радостную!

Да, это хорошо, это прекрасно, когда весть благая!

Что ж вы сразу, потешный, милый, милый друг, Иван Силантьевич, не упомянули о миллионах, словно вам рот зашили оловянной проволокой?

Дзэн взаимопонимания и радости позволяет соединение любящих сердец немытого безграмотного купца и благородной графини! Дзэн!

Радость-то великая!

НЕСОЕДИНИМОЕ

Артистка погорелого театра Анна Борисовна Бергольц никогда не унывала, даже в постели с нищим купчишкой – так не унывают чукчи отдаленных уголков России.

Анна Борисовна не гнушалась, и без страха и без особого счастья брала деньги за свою любовь, потому что полагала: все всегда всенепременно себя продают – артисты – талант, игру, время – так отчего же не продать естественное – положение в постели с жалким, но богатым болтуном.

В постели Анна Борисовна играла с меценатами, исполняла роль превосходно, затейничала от души, за что получала высокие гонорары и не бедствовала, несмотря на погорелость театра.

Под Масленицу Анну Борисовну ангажировал толстый, значит – зажиточный - купец Иван Евграфович Егоров.

Иван Евграфович прельстился игрой Анны Борисовны в погорелом театре и пригласил на ужин в кабак, где цыгане поют и пляшут с ручным медведем, похожим на японского городового.

Анна Борисовна не надула губки, оттого, что в кабак, а не в ресторацию: она знала, что в кабаках случаем больше денег, чем в самом наивысшем свете, где у графьев штопаные панталоны.

Артистка не прогадала, потому что купец Иван Евграфович гулял широко, с размахом русской реки Волга.

— Вы не поверите, дражайшая Анна Борисовна, сколь любопытным и испытующим сердцем часто случается сердце купца, — Иван Евграфович не целовал ручку артистки, но подливал шампанское, что выше всех поцелуев и дифирамбов – так стог сена для кобылы важнее бриллиантового колье. – Вы мягкая, лишены всяческих предрассудков, и это – мне на потребу и увеселение, ибо женщина, пусть даже артистка погорелого театра, интриганка с, восстановленной хитрым медицинским способом, девичьей честью.

Иван Евграфович много говорил, а еще больше пил и вкушал от щедрот кабатчика, словно готовился к каторге на Колыме.

Анна Борисовна тоже кушала и пила впрок, откладывала (незаметно, она думала, что незаметно, от купца хлебА в переносную дамскую сумочку величиной с мешок арбузника).

От излишеств Анна Борисовна не заметила, как оказалась в неглиже на столе и лихо отплясывала среди бутылей с настойками и серебряных блюд со свинятиной, словно член Английского Парламента лорд Смит после приема у Королевы не помнит своих родных.

Танец Артистки пришелся купцу по душе, и следующим номером Анна Борисовна обнаружила себя совершенно голую в ванной в номере купца Ивана Евграфовича.

Нагота не смутила привычную артистку, а даже придала шарма, зажгла искру ночных увеселений с последующей оплатой.

Купец Иван Евграфович – благородный, несмотря на то, что – купец, сразу предложил Анне Борисовне за ночь золотой червонец, а в подарок от души – кольцо с бриллиантом, похожим на горошину Самарских гороховедов.

Кольцо с бриллиантом Иван Евграфович до поры до времени держал у себя на мизинце, чтобы не слетело, не утратилось, как вечная жизнь.