Страница 46

Перед самым закатом солнца грузовик привез с вахты газовиков. Рабочие, чьи спецовки были пропитаны машинным маслом и потом, шумно переговариваясь, расходились по своим вагончикам. Оксана на пороге встретила Ахмеда, облаченного в жесткий джутовый китель и брезентовые сапоги.

— Поправляешься? — как можно веселее спросил он.

Она ничего не могла сказать, только кивнула и положила голову ему на грудь. Так ей было жалко себя в этот момент, что не сразу и поняла, когда Ахмед сказал:

— Я только в душ — и назад!

Вернулся он освеженный, в красивой тенниске с короткими рукавами. Как раз в этот момент вышел со своей половины и Кандым-ага.

— Как работалось, сынок? — спросил он.

— Все отлично, Кандым-ага. Сейчас схожу на разнарядку, а потом закусим тем, что приготовила нам Оксана. Кажется, у нее там в кастрюле кролик. Пахнет, во всяком случае, вкусно.

В ожидании Ахмеда Кандым-ага и Оксана уселись на скамейку возле вагончика и стали смотреть, как рабочие на песке играли в волейбол. Стало попрохладнее, и собаки, целый день провалявшиеся под вагончиком, уже покинули свои убежища, проявляя явный интерес к еде.

Так хотелось Кандыму-ага поговорить с этой новой соседкой, да вот познания его в русском были равны нулю. Единственным, что он несколько раз повторил, пока сидели на скамеечке, было:

— Аксона, Ахмед — кароши челвек…

Девушку позабавило то, как он произнес ее имя.

Обед, приготовленный Оксаной, пришелся по вкусу и старику и Ахмеду, о чем они с большим удовольствием сообщили стряпухе.

— Плохо только, что уезжать она собирается, — тихо сказал Ахмед, — видно, наше лето не каждому под силу, Кандым-ага…

Старик прислонил ложку к краю миски и нахмурил белые брови. Взглянув на Оксану, он о чем-то заговорил. Он снова называл ее «Аксона», снова доказывал, что Ахмед «кароши человек». Дипломатично опуская излишне лестные для себя аттестации, Ахмед переводил его речь.

— Что делать… — вздохнула Оксана. — Я даже не представляю, как тут можно жить. Ведь здесь не то что цветка — пучка травы не увидишь… С тоски умрешь… — Она виновато взглянула на Ахмеда и добавила: — Как странно он переиначил мое имя…

— Он не переиначивал, — почему-то смутившись, ответил Ахмед, — у наших женщин есть такое имя. Очень красивое. «Белая лебедь» по-русски…

А у старика совсем испортилось настроение. Посидев еще минут пять для приличия, он молча встал и ушел.

Только назавтра узнали, что еще вечером Кандым-ага уехал куда-то на попутной машине. Куда именно и по каким срочным делам, никто и понятия не имел. А ведь прежде он никогда не считал для себя зазорным советоваться с Ахмедом даже по поводу своих немудрящих покупок. По рации Ахмед связался с поселком, но старика вроде бы и там никто не видел.

На следующий день под вечер, степенно откашлявшись, на пороге появился Кандым-ага. Обе половины его коврового хурджуна, перекинутого через плечо, странно топорщились, словно были набиты кирпичами. Старик, видимо, вконец вымотался. Опустившись на стул, он сказал Ахмеду:

— Развяжи и возьми все, что там есть.

В хурджуне оказались два ящика с горшками скромных, но настоящих, живых цветов.

— Это откуда же, Кандым-ага? — изумился Ахмед.

— Предки наши говорили: «Ешь себе виноград, а о винограднике не расспрашивай». Бери, Аксона. Все зависит от самого человека. Захочет — так и в пустыне цветы вырастут…

С минуту все молчали. Потом девушка подошла к старику, взяла его тяжелые руки и спрятала в шершавых ладонях мокрые щеки:

— Спасибо, дядя Кандым!

Шадурды Чарыев