Страница 20

люк на поверхность. В лодку ворвался свежий воздух, насквозь пропитанный сброшенным на

город Бом-бам-дировщиком ликёром.

— Жут-т-т-т-ткая история! — Загрибука совсем сник.

— Всё просто, дррруг мой. Если в тебе нет Тибета, тебе не поможет Тибет! Есть и второй

попрыгаестый хвост этого длинного неторопливого восточного эпоса. И он гласит, будто

высадились в далёком городе Одесса два Встречающих Солнце ёп-понца, дабы искать мудрости у

многоколенного народа, младенцы которого жертвуют Облачение Нижнего Намерения ради

аскезы чистоты. И приплыли они к чистому в крайностях народу за советом, как назвать свой

новый город, чтобы он процветал и развивался в веках вечных до самой Великой И

Окончательной Нирваны Без Нирватрёпки. И подошли ёп-понцы, как и было указано, на площадь

на центральную, к первому же попавшемуся многоколенному шлемазлу и испросили его:

«Уважаемый, как нам назвать наш новый город, дабы он процветал и развивался в веках по самое

что ни на есть?»

А тот вытащил из груды рыбы, что лежала на прилавке, большую склизкую медузу в виде

мерзкого полупрозрачного гриба, оборотился будто бы в сторону солнца, а попросту к стоявшей

невдалеке тётке в грязном фартуке, и заорал благим еврейским матом: «Какого хера, Сима?!»

Видишь ли, Загрибука, эти два уважаемых самурррая были не очень внимательны. Мало того,

что они перепутали площади и пришли не на центральную вовсе, а на центровую в натуре на

районе, так ещё и еврейский мат был для ёп-понцев в новинку, посему доблестные

путешественники расслышали только «Хера-Сима». И вернувшись, назвали город, как им было

сказано, то бишь пополам человеческим половым членом и женским еврейским именем. А это не

фэншуйненько, брат Загрибука, как ты понимаешь. Не прошло и половины Кали-юги, как

полупрозрачный, мерзкий гриб вырос над этим городом и стёр его к херам собачьим с лица

планеты, превратив всех жителей в испарившихся на солнце медуз.

— Т-т-т-т-то есть? — Загрибука вслед за котом вылез из Жёлтой Подводной Лодки, и теперь

они восседали на рубке, наслаждаясь зрелищем исторической ката-клизмы.

А вокруг их пьедестала славянским хороводом бравые моряки танцевали хава-нагилу.

Шахтёры, измазавшись в белых отутюженных пачках балерин, стояли на своём в очереди за

градусниками, то есть натурально падали на четвереньки с перепою и радости. Марксон и

Энгельсон в небе становились всё злее и злее. Студень в их руках кончался.

54

— Сдаётся мне, мы присутствуем с тобой в самом начале коды этой пьесы. Ещё немного, и

грянет крещендо! Ты когда-нибудь видел в небе больших медуз? Как насчёт мухоморрров на

закате?

Загрибука сполз задницей на жестяное покрытие лодки и позеленел ещё больше. Хорошо хоть,

что оттенок его зеленоватости скрывала пусть короткая, но чрезвычайно бурая шерсть.

Кот, глядя на Загрибуку, понял, что перестарался с историей градостроения, обмахнул его

хвостом и бодро произнёс:

— Спокуха, Загрибыч, я сейчас что-нить придумаю!… Я щас… Щас-с-с-с..

Ну а дальше вы, дорогие читатели, сами знаете, что произошло.

— Туши фары, отец! — заорал в очереди поддатый стахановец и схватил за задницу стоящую

перед ним балерину, которая в свою очередь шмальнула его по кадыку невесть-откуда-взявшимся

зонтиком.

— А — Я — ЩЩЩЩЩАЗ! — закончил свою проповедь помятый бодуном святой отец с

истошным воплем на частоте Робертино Лоретти, и всё жахнуло в холодную темень

захлопнувшегося холодильника тёти Нюры из Кронштадта меж куском селёдки и шкаликом водки

её мужа, Артемия Феоктистовича Шматко.

Глава о снах, копошащихся внутрях, и о снах, шастающих вокруг да около

И жуть была превыше ожидания,

Визжала пицца-дрицца над жестью старых крыш,

Все ёжики Мересьеву внезапно отрыгнулись,

И, сидя в правом лёгком, скреблась об сердце мышь.

— Ни зги не видно! — раздался тихий тонкий голос.

— Зги отсутствуют, — подтвердил другой такой же голосок чуть громче.