Страница 49

Никольской, по-прежнему работавший с мотористами, сказал ему прямо:

— Главная беда, товарищ Ремезюк, — это горючее.

— Так, что с ним? — насторожился красный военлет.

— Дрянь горючее. Вместо бензина — суррогат: спирт, эфир и чуть моторного масла. При

горении коптит, как в аду, засоряет свечи.

— Решим, — обещал Ремезюк, но ничего не решил.

Нужно было торопиться и начинать учебные аэродромные полеты для выпуска новых

командиров воздушных кораблей.

Февраль 1919 года, Липецк

Партийное собрание было бурным.

Обсуждали возможную вредительскую деятельность бывшего подполковника

Панкратьева.

— Имеется указание, что вы намереваетесь перелететь к белым, — заявил товарищ

Ремезюк. — Более того, склоняете к этому и других военлетов.

Панкратьев молчал.

За него вступился весь личный состав группы: большинство шумно возмущалось, но

выступил председатель парторганизации:

— Мы товарищу Панкратьеву верим, как себе, и берем его на поруки.

Товарищ Ремезюк долго смотрел в глаза своим товарищам по партии и наконец медленно

кивнул.

Через несколько дней Ремезюк вместе с Панкратьевым совершил разведывательный

полет. В знак доверия.

Сам товарищ Ремезюк пытался научиться водить «Муромец», но получалось у него «это

дело» плохо, поэтому он ограничился руководящей ролью.

— Расположение белогвардейских частей мы уточнили, — сказал на общем собрании

товарищ Ремезюк. — Но угроза захвата белыми Липецка остается. Эвакуируемся в

Сарапул...

Весна 1922 года, Серпухов, Высшая Школа Воздушной Стрельбы и Бомбометания

Позади осталась гражданская война.

«Муромцы» не столько воевали, сколько производили разведку или чинились. Трудно

приходилось большим военным кораблям в условиях революционной разрухи.

Ушел из Эскадры Панкратьев — сделался начальником оперативного отдела Штаба

Авиации РККА, одним из авторов организации гражданского Воздушного Флота.

(Через год он погибнет при испытании одномоторного самолета «Юнкерс»...)

А Михаил Никольской был назначен главруком по бомбометанию в Серпуховской

авиашколе.

Последний из уцелевших «Муромцев» стал учебным самолетом.

— Кто это летает? — спросил Никольской своего товарища, артиллериста Маркова.

Изумительно красиво, свободно, смело чертил небо большой воздушный корабль.

Глубокие виражи с такими кренами, каких и не мыслили командиры старой Эскадры...

Огромный «Муромец» слушался неизвестного летчика так, словно был легким маленьким

самолетом.

— Борис Кудрин, — ответил Марков. — Далеко пойдет. Новый летчик-испытатель.

Июнь 1922 года, Серпухов

— Учебное задание ясно?

Кудрин кивнул.

— Так точно! Выбросить боевую бомбу весом в 160 килограммов в районе полигона.

Разрешите лететь? Хочу сам проверить корабль в полете при изменении нагрузки. Все-

таки разница в 160 килограммов...

— Разрешаю, — сказал Никольской.

«Муромец» поднялся.

Набрал две тысячи метров. Вот и полигон — пора сбрасывать... Но бомба не оторвалась

— зависла.

Садиться — невозможно: бомба разорвется. Кудрин сделан несколько кругов над

полигоном. Но каждая попытка оканчивалась неудачей — бомба висела.

— Ребята, бросайте! — крикнул Кудрин. — Что хотите делайте!

Товарищ Лилиенфельд, который должен был сбрасывать бомбу, подозвал механика,

чтобы тот держал его за ноги. Лег на пол, высунулся в бомбовый люк и отцепил наконец

бомбу.

В это время самолет летел близ железной дороги. Бомба разорвалась в пятидесяти метрах

от насыпи.

— Под арест пойду, — прошептал Лилиенфельд, закрывая глаза.