Страница 69

Польский помещик:

— Одолжите мне десять тысяч рублей.

Банкир Гольдберг:

— Под какую гарантию?

Помещик, гордо:

— Под честное слово дворянина.

— Согласен. Несите его сюда!

Барон Трахниц:

— Господин советник коммерции, вы прекрасно выглядите. Я только что встретил вашу драгоценную семью. Ваши прелестные…

— Господин барон, оставим подробности! Сколько и на какой срок?

— Фейгенблюм, вы могли бы одолжить пятьсот злотых?

— Да, но у кого?

Когда распалась Астро-Венгерская империя, торговцы-евреи в некогда процветавших венгерских пограничных городках поголовно обанкротились и готовы были на возврат денег хотя бы в половинном размере.

В одном таком городке приходит Грюнфельд в магазин головных уборов Кертеса и покупает нарядную бобровую шапку для особо торжественных случаев.

— Отдаю вам ее по себестоимости, — говорит Кертес, — за три гульдена.

Грюнфельд кладет на прилавок полтора гульдена.

— Господин Грюнфельд, я же сказал, что три гульдена — это уже цена по себестоимости!

— Понимаю, но когда это было, чтобы мы платили больше пятидесяти процентов?

Блох, бледный, стеная, в третий раз садится на карусель.

— Если вам плохо, может, лучше слезете? — спрашивает его приятель.

— Нет, ни за что! Владелец карусели должен мне двести франков, и это единственный способ их с него получить.

Адвокат Кон, своему зятю, тоже юристу:

— Приданого за моей Ребеккой я дать не могу. Но я передам тебе один процесс о наследстве, на котором можно хорошо заработать.

Спустя четыре месяца зять гордо сообщает:

— Папа, я выиграл процесс!

— Дурень! — с ужасом отвечает Кон. — Я же с этого процесса пятнадцать лет жил!

Варшавский монолог.

— Ты видишь мои штаны, Мойше? Это величайшее экономическое чудо света. В Австралии разводят миллионы овец, и этим живут тысячи овцеводов. Овечья шерсть на пароходах едет в Шотландию, поступает на текстильные фабрики, где этим живут сотни фабрикантов и десятки тысяч рабочих. Потом ткань попадает в Польшу, на предприятия готового платья, и обеспечивает жизнь многим тысячам закройщиков, портных и швей. Потом готовый товар везут к оптовым торговцам, которые очень даже хорошо с этого живут. В конце концов штаны оказываются у розничного торговца, где я покупаю их в кредит, а кредит никогда не выплачиваю…

Еврей из Лидса и еврей из Лодзи рассуждают о ткацком производстве.

— У нас самые современные станки, — говорит еврей из Лидса. — С одной стороны туда входит овечья шерсть, а с другой выходит готовый костюм.

— Это все пустяки, — отвечает лодзинский еврей. — Вот у нас в Лодзи машины так машины: с одной стороны туда входит шерсть, прямо с овцы, а с другой выходит вексель, причем уже опротестованный.

Владельцы варшавских магазинов тканей говорят: "Ничего нет лучше нашей торговли. Мы можем жить в роскоши, давать образование сыновьям, хорошо выдавать замуж дочерей, четырежды в год отправлять жен на самые дорогие курорты — наших доходов на все хватает. Единственное, на что их не хватает, — чтобы оплатить хоть один-единственный вексель".

Польша после Первой мировой войны. Еврей хвалится:

— У меня, слава Богу, сыновья исключительно удачные! Один — врач, другой — адвокат, третий — химик, четвертый — художник, пятый — писатель…

— А вы сами чем занимаетесь?

— У меня магазинчик мануфактуры. Небольшой, но, слава Богу, хватает, чтобы всех прокормить!

Шмерл приходит в контору к своему другу Берлу.