Страница 49

Известны пророческие слова, которые мы использовали, слегка видоизменив их, на наших транспарантах во время демонстраций: революционная ситуация возникает только тогда, когда низы уже не хотят, а верхи уже не могут поступать так, как они хотят… Не отражает ли эта формулировка в точности ситуацию в Ганновере в июне 1969 года? Когда я всерьез задумываюсь над этим, то прихожу к убеждению: когда-нибудь площадь Штайнтор в Ганновере будет называться площадью «Красного кружка». Она этого вполне заслуживает.

КАК Я ОДНАЖДЫ ВТРАВИЛ В ИГРУ ШПИКА И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО

Тогдашний председатель ХДС, кандидат на пост канцлера Райнер Барцель (тот самый, о котором в народе говорят: черного кобеля не отмоешь добела) однажды в середине 60-х годов заявил по телевидению, что если в общественных аудиториях и кабаре присутствуют представители тайной полиции, то речь идет о тоталитарном государстве. Если подходить с этой меркой, то ФРГ – тоталитарное государство. Число только известных полицейских донесений, сделанных платными осведомителями, огромно. И нет, вероятно, от севера до юга страны ни одного кабаретиста, хотя бы слегка затрагивающего в своем репертуаре вопросы политики, для которого наличие в зале «критического ока государства» было бы совершенной новостью.

Я ничего не имею против рецензий, хотелось бы только знать, где именно появится отчет и с какой целью он написан. Уж лучше бы программы принимались официально: так было бы, безусловно, откровеннее и честнее. С цензором можно поспорить, со своей осторожностью – сложнее. Ножницы в собственной голове острее, так как себя-то в конечном итоге не обманешь с помощью подтекста.

Я лично очень рано узнал, как используются результаты слежки. В начале 60-х годов во время митинга, состоявшегося после пасхального марша в Штутгарте, я заметил, как представители ведомства по охране конституции и полицейские прилежно вели съемки и фотографировали все происходящее из окон музея, который находился как раз напротив трибуны. В конце своего выступления я обратил внимание собравшихся на то, что они стали действующими лицами какого- то фильма. Ответом был протестующий рев многотысячной толпы.

Когда я впоследствии во время гастролей в Штутгарте некоторое время выступал в их «бунтарском театре», директор Герхард Войда рассказал мне, между прочим, о том, что его посетило некое должностное лицо. Этот господин показал ему мои фотографии, сделанные во время пасхального марша, и спросил зловещим тоном: «Это тот самый господин, который у вас будет выступать в ближайшее время?»

Получив утвердительный ответ удивленного интенданта, пришедший только неодобрительно поцокал языком. После этого он, воздержавшись от дальнейших комментариев, удалился. Мой коллега был слишком порядочным человеком, чтобы под каким-нибудь предлогом не отменить мои гастроли.

Я всегда старался обратить внимание публики на присутствие в зале шпиков, поскольку большинство граждан ФРГ в течение многих лет вообще не замечало, что снова появился скрытый политический сыск.

В Вуппертале в 1967 году один парень из публики пришел во время антракта за кулисы и прошептал таинственно: «Товарищ Киттнер, в восьмом ряду у прохода сидит комиссар Шмидт из четырнадцатого К». В земле Северный Рейн-Вестфалия 14 К означает 14-й комиссариат уголовной полиции по политическим делам. Я тогда был молодым и горячим и поэтому решил немедленно что-то предпринять. Я переговорил с осветителем.

И вот после антракта во время первого же номера он послал из-под потолка на сцену конусообразный луч прожектора, который постоянно «преследовал» меня (в этой ситуации данное слово особенно уместно). Весь залитый светом, я начал сцену и, не прерывая текста, двинулся к рампе, спустился в партер – луч не отставал. Держа, подобно звезде эстрады, в руке микрофон, я, подтаскивая за собой кабель, медленно Двигался по проходу к восьмому ряду. Дойдя до соглядатая, я остановился. «Вот вы, – сказал я с драматическими интонациями и, вытянув руку, указал на него, – ведь вы – комиссар Шмидт из 14 К!»

«Да», – сказал представитель тайной полиции. Он был ошеломлен. Я с удовлетворением кивнул и продолжал: «Теперь вы по меньшей мере один раз действительно сказали правду, чистую правду, ничего, кроме правды».