Страница 34

— Голубенькие ручки! — пробормотала она. — Вечно все перепутает!

— Значит, барин вас нанял? — спросила она востроносую бабу.

У бабы лицо было узкое, как сабля. Под глазами черно, словно углем намазано.

— Да-с. Наняли. Готовить и вообще, доить или что.

— Разве здесь есть корова? — удивилась Клавденька.

— А я почем знаю, — гордо отвечала баба. — Я только вчера пришла.

Клавденька вошла в дом. Комнаты маленькие, сырые, ветки черемухи лезли в окна, застилали свет. И сразу ее зазнобило как от простуды.

Обошла все помещение. Летом, в жару, наверное, будет хорошо, а пока и судить трудно. Мебели почти что никакой. На все три комнаты одна кровать, один диванчик, стол да три стула.

— А лампы здесь нет? — спросила Клавденька.

— Нету, — отвечала баба из кухни.

— Так как же я буду?

— А ночи теперь белые, так на что тебе свет? А хочешь, так давай денег, схожу в город за свечкой.

— Хорошо. А нельзя ли самовар поставить?

— А давай денег, так я в городе углей куплю.

Клавденька дала бабе денег, велела купить кое-что из провизии. Баба ушла, да и пропала.

Холодно, сыро, темно, скучно. Клавденька завернулась в плед и задремала. Наконец хлопнула дверь.

— Ну что, принесли свечку?

Никто ей не ответил. Баба вошла и молча остановилась.

Клавденька обернулась.

В дверях стояла баба, да не та. Чужая. Она была огромного роста, широкоплечая, ширококостная, любому мужику впору. На голове темный платок.

— Вам чего? — спросила Клавденька.

— А я к вам в горничные, в девушки. Ваш барин меня подрядил, — отвечала баба густым голосом.

— Ах, значит, муж вас нанял? А вы умеете? Вы уже служили?

— Ну, конечно, — добродушно отвечала гигант-баба. — Дело немудреное.

— Надо бы вот вещи разобрать, — сказала Клавденька, — да тут темно, ничего не видно. Я послала за свечкой в город. Вас как зовут?

— Клаша.

— Так вот, Клаша, разверните пока этот сверток и постелите мне постель.

Клаша живо все размотала, разобрала, устроила, потом вышла из дому. Клавденька видела, как она встала у берега лицом к речке и махала руками, точно звала кого-то.

Наконец вернулась носатая, принесла что нужно, зажгла свечку, напоила свою барыню чаем.

Неуютная была эта баба. Вся как-то дергалась, глаза какие-то пламенные, платок ерзал у нее на голове, и, когда сползал, видны были волосы ершом, как бывает у бритых после тифа.

« — Удивительно, каких он слуг нанял! — думала Клавденька про мужа. — Какие-то нелепые».

Ночь провела она скверно. Никак не могла согреться, и комар пел над ухом.

— Комаров, наверное, будет пропасть.

Утром поднялась с головной болью. Увидела на столе, рядом с вынутыми из несессера вещами, какой-то паспорт. Взяла, развернула:

«Клавдия Петрова. Вдова...»

В глазах потемнело.

— Что такое? Почему мое имя? и почему я вдова? Я, кажется, совсем больна!

Снова читает. Нет, не ошиблась, так и есть:

«Клавдия Петрова. Вдова».

Смотрит дальше.

«Тридцать лет. Крестьянка Вологодской губернии...»

— Ах, это значит Клаша. Ее паспорт. Но как глупо, что у нас одинаковые имена и фамилии.

Что-то было в этом противное и жуткое. Точно своего двойника увидела.

Пошла в кухню. Там была одна носатая.

— Дайте мне чаю, — сказала Клавденька.

Носатая так вздрогнула, что даже нож уронила, точно застали ее Бог знает за каким преступлением, а всего-то-навсего чистила она картошку.

— Скажите, — спросила Клавденька, — это Клаши фамилия Петрова?

— Петрова, Петрова, — нехотя пробормотала баба.

— Так. А вас как зовут?

Баба отвернулась и буркнула:

— Марья. Не все ли равно.

У этой Марьи странные были манеры. Она никогда не смотрела в лицо, а когда отвечала, отворачивалась.

— А где же Клаша?

— Купается. Где ж ему быть? Там ему и место. В речке.