Страница 26

Дызма рассмеялся. Он вспомнил рассказ Вареды о шутке Уляницкого.

— Иногда это можно сделать и без слов. Когда я был в мае в Крынице, со мной в пансионе жил один пустомеля. Знаете, такой щеголь, ветерком подбит. За столом сидел напротив меня и все болтал, все болтал. О чем он только не говорил! На всех языках! И все слушают, особенно женщины. А он все обольщает да обольщает.

— Я знаю таких развлекателей, — вставила Нина. — Не переношу их.

— И я тоже. Так вот: однажды я не сдержался. После того, как он проболтал без перерыва добрых полчаса, я наклонился к нему да как гаркну: «У-у-у-у!..»

Нина расхохоталась.

— А он что? — спросила она.

— Сразу замолк. С тех пор только его и видели. Наверное, уехал.

Нина воскликнула:

— Ах, это замечательно! Как раз в вашем вкусе. Даже если б вы мне не сказали, что это сделали вы, я бы все равно отгадала, кто это был. Замечательно!

Дызма был доволен произведенным эффектом.

— Знаете, — продолжала Нина. — Я нигде не встречала таких мужчин, как вы. У меня такое чувство, будто мы с вами уже век знакомы, мне кажется, я наперед знаю, что вы сделаете в том или ином случае, что скажете. Но поразительнее всего то, что тем не менее я каждый раз открываю в вас новые качества. А между тем вы монолит.

— Кто?

— Монолит. Структура вашего характера математически последовательна. Взять хотя бы вашу манеру обращаться с женщинами! Вы очаровываете простотой. Правда, вы несколько суровы, я бы даже сказала — грубы. Но в этом чувствуется глубина мысли. Только человек дела, подлинный интеллектуал может позволить себе такое поведение, может начисто отрешиться от вертеровских настроений, проявлений лиризма, от самоприкрашивания и мишуры. О, вы не принадлежите к людям, которые напоминают мне магазин, потому что все свои достоинства выставляют в витринах. Простите эту метафору. Вы, наверное, не выносите метафор?

Никодим не понимал, что значит это слово, но предусмотрительно ответил:

— Почему… напротив.

— Вы учтивы. Но это не в вашем духе. У вас нет ничего от Марокко. Верно ли я определила?

Дызма стал внутренне раздражаться. Он не представлял себе, что можно слушать родную речь и не понимать ни слова.

— Конечно, — буркнул он.

— Ах, вы не любите говорить о себе!

— Нет. Да и не о чем.

С минуту он молчал, потом спросил уже иным тоном:

— Может, поплывем вон к тому лесочку? — и указал на далекий берег, где виднелись сосны.

— Хорошо. Но теперь грести буду я, а вы сядете за руль.

— А вы не устанете?

— Нет. Немного гимнастики не помешает.

Лодка была узкая и вертлявая; когда они менялись местами, пришлось поддержать друг друга, чтобы не потерять равновесия.

— Вы умеете плавать? — спросила она.

— Как топор, — ответил Дызма и рассмеялся.

— Я тоже не умею. Поэтому надо быть осторожнее.

Они подплывали к лесу. Воздух был насыщен запахом нагретой на солнце хвои.

— Выйдем? — спросила она.

— Можно. Посидим немного в тени.

— Да, жара страшная.

Лодка скользнула носом по песчаному берегу. Выше, где начинались деревья, земля была покрыта густым волнистым мхом.

— Красиво тут, правда? — спросила Нина.

— Ничего.

Уселись на мху, и Никодим закурил.

— Вас очень удивило мое письмо?

— Отчего же? Оно очень меня обрадовало, — ответил Дызма, вынимая узкий конверт из кармана. — Ношу на сердце.

Нина стала просить, чтоб он уничтожил письмо: ведь оно может попасть в чужие руки.

— Не забывайте, я замужем. Прошу вас.

— Ни за что, — запротестовал Дызма.

— Не подозревайте меня в трусости. Мне просто хочется избежать неприятностей.

Нина протянула руку, но Никодим поднял письмо над головой, и ей было не достать его.

— Прошу вас, отдайте.

— Не отдам, — ответил Никодим и рассмеялся. Видя, что Дызма шутит, Нина тоже улыбнулась, и, улучив момент, попыталась вырвать письмо. При этом ей пришлось опереться о его плечо. Никодим обнял ее и стал целовать. Сперва она пробовала было сопротивляться, но это продолжалось только мгновение.