Страница 27

— Гениально! Гениально!

Расширенными зрачками, вне себя от изумления, глядела Нина на гениального автора проекта.

— Есть одно только затруднение, — закончил Дызма. — Негде складывать скупленный хлеб. Нет денег на постройку складов.

— И в самом деле — препятствие! — воскликнул Куницкий. — Погодите-ка… Пан Никодим, а что бы вы сказали о таком выходе: казна скупает хлеб, но с условием, что продающий хранит его у себя. Не у каждого, конечно, есть место для хранения, но помещику выгоднее построить амбар для проданного уже хлеба, чем гноить у себя хлеб непроданный и разоряться. Мне это кажется реальным. Как вы находите?

Дызма просто оцепенел.

«Ну и башка у старого прохвоста!» — подумал он с изумлением и сделал вид, будто откашливается.

— Говорили мы и об этом, — ответил он предусмотрительно. — Может, так и сделаем.

Куницкий стал развивать свою мысль, а Никодим жадно слушал, стараясь не пропустить ни слова. Появился лакей.

— Ясновельможного пана просят к телефону. На новой лесопилке соскочил приводной ремень, случилось какое-то несчастье.

— Что? Что ты говоришь? Скорей автомобиль! Извините!

И Куницкий выбежал из комнаты. Обед кончали вдвоем.

— Вы видный экономист, — сказала Нина, не поднимая глаз. — Вы за границей учились?

— Да, в Оксфорде, — не замедлил с ответом Дызма. На лице у Нины выступил румянец.

— В Оксфорде? Вы… вы… не были знакомы с Понимирским?

Только теперь Никодим понял, какую он сделал глупость: ведь она могла в любую минуту осведомиться у брата, и ложь тотчас выйдет наружу. Но выхода не было. Надо было идти дальше.

— Разумеется, знал. Это был мой хороший товарищ. Нина молчала.

Вы знаете, какое несчастье с ним случилось? — спросила она, помолчав.

— Нет.

— Что-то очень серьезное с нервами. Он вел ужасный образ жизни: пил, кутил, скандалил и наконец дошел до умопомешательства. Бедный Жорж!.. Два года был он в сумасшедшем доме. Немного подлечили. Теперь у него уже не бывает припадков, но о полном излечении, увы, не может быть и речи… Бедный Жорж. Вы не можете себе представить, как я страдала из-за него… Тем более что с обострением болезни у него появилась неприязнь ко мне. Прежде мы очень любили друг друга. Вы знаете, Жорж здесь, в Коборове…

— Да?

— Живет в павильоне, в парке. При нем санитар. Вы не встречаете его потому, что врачи запретили ему общение с людьми: это плохо на нем сказывается. Но кто знает, может, встреча со старым другом и не повредит. — У вас были хорошие отношения?

— Разумеется.

Нину это обрадовало. Она ухватилась за мысль устроить им свидание и, попросив Дызму держать все в тайне от Куницкого, заявила, что после обеда они отправятся в павильон. Никодим пробовал было выкрутиться, но из боязни возбудить подозрения вынужден был согласиться.

В парке, среди деревьев, Нина, обвив руками его шею, прижалась к нему всем телом. Никодим неохотно поцеловал ее раза два. Он все боялся, что влипнет при свидании с молодым графом.

Нина взяла Никодима под руку.

— Мне так хорошо с вами, — заговорила она. — Я так спокойна… Женщина как плющ. Будет виться по земле, прозябать, пока не найдет крепкого ствола, по которому можно подняться к солнцу…

Дызма подумал, что это очень меткое сравнение и стоит его запомнить.

Павильон был маленькой виллой в стиле Возрождения. Он весь зарос диким виноградом, сквозь который кое-где просвечивали белые стены. На подстриженном газоне перед виллой стоял шезлонг, в шезлонге, не двигаясь, полулежал граф.

Их встретил похожий на кашель безудержный лай появившейся откуда-то собачонки.

Понимирский лениво повернул голову и, щуря от солнца глаза, смотрел некоторое время на подходившую пару. Вдруг он вскочил, оправил костюм, вставил в глаз монокль.

— Добрый день, Жорж, — протянула ему руку Нина. — Я привела к тебе твоего старого коллегу по Оксфорду. Узнаешь?

Понимирский с недоверием глянул на обоих. Не торопясь, поцеловал сестре руку. По выражению лица было видно, что он опасается — не раскрыт ли его заговор. Хмуро посмотрев на Дызму, он подал ему руку:

— Разумеется, узнаю. Я рад, коллега, что вы пришли проведать меня.

Потом резко повернулся к сестре.

— Извини, пожалуйста, не оставишь ли ты нас одних? После долгой разлуки есть о чем поговорить. Может быть, ты посидишь тут, а мы пройдемся?

Нина не стала возражать. Она многозначительно посмотрела на Никодима и вошла в павильон.

Озираясь по сторонам, Понимирский повел Дызму в ближайшую аллею.