Страница 68

— Почему?! Не понимаю, почему!

— Но ведь это ужасно! Страна в отчаянном — да, да, в отчаянном положении! Право, я не знаю никого, кто бы мог занять это место.

Вареда кивнул.

— Обижен… Наверно, обижен тем, что, вопреки его предостережениям, погубили хлебный банк.

Внезапно в наступившей на какое-то мгновение тишине из-за двери кабинета послышался раздраженный голос Дызмы:

— Пишите, черт вас возьми, раз я говорю — пишите, и точка!

Защелкала пишущая машинка.

— Мне кажется, что на решение пана председателя повлияли главным образом его чувства, его любовь к моей племяннице, — начала пани Пшеленская. — Они обвенчались совсем недавно. А обязанности премьера поглощают едва ли не больше двадцати четырех часов в сутки. Пан Дызма — натура глубоко эмоциональная, хоть он и умеет скрывать это. Мы, женщины, понимаем в таких вещах.

— О да, — подтвердила графиня Чарская.

Рельф пожал плечами.

— По-моему, и дамы и полковник заблуждаются, притом глубоко заблуждаются. Насколько я могу судить по собственным наблюдениям за деятельностью председателя Дызмы, он не способен руководствоваться личной точкой зрения.

— Государственный муж с головы до пят! — воскликнул воевода Шеймонт. — Если он отказал, видимо, у него есть на это какие-то основания политического характера.

Но страна на грани катастрофы!

— Это нам так кажется, — улыбнулся воевода, — нам так кажется. Но, в сущности, дела не так уж плохи. Я уверен, что пан председатель, который в экономике разбирается лучше нас с вами, считает, что опасность еще не столь велика, чтобы лично спешить на помощь.

— Но ведь однажды он уже спас страну! Да еще с каким успехом!

— Это Цинциннат, — назидательно изрек воевода. — Он позволяет оторвать себя от плуга только в случае крайней опасности.

— Да, да! — воскликнула с экзальтацией одна из дам. — Он еще встанет у кормила и спасет отечество.

— Необыкновенный человек! — с ударением сказал воевода.

Вдруг из угла послышался протяжный, скрипучий смех, похожий на карканье вороны.

Никто до сих пор не обращал внимания на смолкнувшего Жоржа Понимирского, и потому никто не заметил его иронического отношения к событиям. Жорж слушал, слушал — и наконец не выдержал. Он смеялся, раскачиваясь на стуле.

— Над чем вы смеетесь? — с оскорбленным видом спросил его воевода.

Жорж внезапно, перестав смеяться, вскочил на ноги. Несколько раз пробовал было вставить в глаз монокль, но руки у него так тряслись, что это ему никак не удавалось. Его негодование достигло крайних пределов.