Страница 15

Хоррис понял, что самурайцы тоже нанести фланговый удар, и даже не один, показав этим незаурядную тактическую подготовку.

— Вперед! Вперед! — завопил с дерева расстроенный барон, размахивая биноклею. При этом он врезал ею по сосне и зачем-то разбил.

Очевидно, звон линз и возня барона привлекла внимание самурайцев, — в сторону сосны стали прилетать пули и ядра. От одного из попаданий в дерево Хоррис свалился головою вниз и довольно сильно ударил ее о занозистый пень.

"О, дьявол! — простонал барон. — Что-то мне не слишком повезло!"

Пальба, между тем, постепенно затихла и остатки двух рот, ранее ведомых бароном Хоррисом, стали отходить к дивизиону. Навоевавшегося барона подхватили за ноги и поволокли к медсанбату. Герой грязно ругался и плевал в спины тащивших его солдат до тех пор, пока они не промокли, а он не потерял сознание.

Солдаты свалили его возле штабной палатки ротмистра Николая Яйцева и разбрелись, переутомившиеся в бою, по сараям. Ротмистр не сразу вышел из палатки с бутылью японского сидра и соленым огурцом.

— Ого-го, поручик! Поздравляю вас с ярчайшим боем! Пойдемте, выпьем за нашу безоговорочную победу!

В ответ Хоррис смог только простонать.

— Да вы никак ранены?! Отлично! Это повод, чтобы вас отметить! Вы будете представлены к награде! — Яйцев скрылся за медалью и стал хлебать сидр в палатке, а барон так и остался лежать под открытым небом, в тиши «полевого» медсанбата. Внезапно он понял, что прекрасно приспособлен к военной службе, к тому же, часа через три пришли санитары и понесли Хорриса в полковой госпиталь.

Еще через два часа ветеринар Мерзивлян, главный консультант полковых докторов и к тому же самурайский еврей, сделал диагноз:

— Ну что же, стул нормальный… Пахнет хорошо. Но жить не будет. Снесите его в шестнадцатую палату, ту, что за мертвецкой.

— Вот тебе, матушка, и Варфаламеева ночь, — простонал барон Хоррис и в очередной раз сознание изменило ему с забытьем.

28

Солнце блистало сквозь прозрачные окна, как медный задник, а в госпитале царил зловонный смрад, к которому привыкли даже молоденькие медсестры, почти все уже бывшие на седьмом месяце беременности. Человек двести контуженных и обезображенных осколками солдат сидело у стены на параше. Оправление своих нужд превозносилось в Рядах за церемониал, но от постоянного недоедания почти всех героев мучил запор.

Вокруг койки спящего Хорриса столпились все остальные, те, кто не осаждал парашу.

— Гляди-ка, какой у него шишак на голове, небось буйствовать будет, заметил седой капрал без подштанников. Время от времени он нюхал жевательный табак из спичечного коробка и пронзительно чихал. Любой из чихов капрала напоминал сигнал к боевой тревоге.

— Лишь бы он не храпел по ночам, — заявил некто важный в тельняшке. Будет храпеть — удавлю, как кенгуру!

Корнет Блюев, уже зарастивший свои раны, засунул руки в карманы и молча смотрел на барона. Во время проведения Контрудара Блюеву изрядно досталось, но расположения духа он не терял. Изучив раненого и не признав в нем поручика Бегемотова, корнет Блюев сплюнул и рассудительно сказал:

— Зачем же сразу — давить?

Он склонился над бароном и зажал его нос своими волосатыми пальцами. Барон начал задыхаться, взбрыкнул, стал нервно хватать воздух. Одобрительно хмыкнув, корнет дернул барона за ус. Ус отвалился, барон от испуга пришел в себя, вскочил на кровати и утратил весь свой грим.

— Смотрите — шпион! — возопил безымянный капрал.

— Ба! Да это же Хоррис! — вскричал Блюев.

— Ба! Да это же Блюев! — вскричал Хоррис. — Какими судьбами, дружок?!

Они разговорились. Как выяснилось для окружающих, Хоррис и Блюев прошли не одни Маневры, лично пили в Ставке Главнокомандующего, и чуть ли не оканчивали один юнкерский корпус. Хоррис, правда, в Швеции и раньше.