Страница 18

Княжна сморилась только к рассвету, подумала "ну вот, зря помылась", и уснула калачиком в кресле. Но не надолго.

Разбудил ее жуткий вопль из госпиталя со стороны реки. Это был предсмертный крик пилота Румбеля. Вбежавшие в палату Румбеля санитары обнаружили его однозначно и абсолютно мертвым, с подаренным подсвечником, торчащим из головы. Адмирал Нахимович сидел рядом с покойным на кровати, держа в руках остатки канделябра.

— А вы что, не знали? Он же шулер! — устранял недоумение санитаров адмирал. — Он и сегодня не удержался!

— Не удержался и рука его дрогнула, — пробормотал один из санитаров.

— Упокой, господи, — перекрестился другой, зажег свечку и сунул ее в торчащий из головы поверженного Румбеля канделябр.

Все обнажили головы. Блюев, Адамсон и адмирал Нахимович ушли, не дожидаясь выноса тела. Адмирал Нахимович потом вернулся и, дождавшись подходящей минуты, унес полюбившийся ему канделябр.

— А мне, господа, пришла такая фишка! — вздохнул он на воздухе.

Выкурив под луною по сигаре и обсудив все несыгранные мизера и не взятые лапы, офицеры разошлись по домам.

Только теперь поручик Адамсон вспомнил, что обещал зайти к Машеньке на чашку турецкого чая, и ему стало прегрустно. Конечно, они неплохо разрядились сегодня ночью, но лучше бы он провел некоторое время и у княжны. Да что говорить! — везде хорошо, где нас нет…

В этой предутренней тишине многие услышали раскаты грохота и чей-то сдавленный стон. Это стонал раненый поручик Хабибулин, на которого рухнул расшатавшийся железный забор. Последними перед ранением словами Хабибулина были: "О, Машенька, я вас так любил…", на что она могла бы вполне справедливо заметить, что он не любил ее в отличие от некоторых ни разу.

На следующий день адмирал Нахимович только сплюнул сквозь зубы возле неподвижного тела Хабибулина и процедил:

— Ну, что значит — "офицер бросил пить"?! Я вас спрашиваю?!

На что окружающие понимающе пожали плечами.

34

Теперь пора вернуться к оставленному нами в кандалах бедному поручику Бегемотову и полному злодейства частному приставу Хрюкову.

Хрюков на рысях прибыл в Столицу и немедля записался на аудиенцию в Ставку главнокомандующего — к генералу Мюллеру. Всю ночь пристав провел без сна, поэтому наутро, когла генерал вышел на прием в залу, сверкая заграничными подтяжками и лоснящейся от изысканных блюд физиономией, изрядно оробел.

"Ого! — подумалось Хрюкову, — Хорошо, наверное, быть генералом!" Это мысль ("Ого!") настолько поразила его, что пристав постарался изобразить на своем лице еще большую преданность и благолепие, опасаясь, дабы его крамольные мысли не стали известны проницательному Мюллеру. Ведь в глубине души Хрюкову самому мечталось тоже стать генералом Мюллером, или даже адмиралом.

— Что угодно? — лениво спросил в сотый раз онемевшего было Хрюкова Мюллер, почесывая волосатой дланью ногу.

— Осмелюсь доложить, ваш-выс-бродь, что вверенный мне в наблюдение барон Хоррис де Секс-Мерин мною лично задержан и отправлен в Сибирь! Рад стараться, ваш-выс-бродь!!!

— Какой еще секс? — недовольно поморщился Мюллер.