Страница 32

– А кем крещен, мною али в Папуасовке?

– Тобою, – ответствовал Мбангу, с которым, как ни странно, ничего от падения не произошло. – И в Папуасовке. Три раза, однако, крестили.

«Ловкий малый», – подумал Федя.

– Пойдешь со мной, – решил он. – Воевать будем с Папуасовкой.

– Нельзя мне, – сделав глупое лицо, сказал Мбангу. – У меня плоскостопие.

– И ты… – махнул рукой Федя. – Никто меня не любит!

Папуас долго смотрел вслед Феде, почесывая кучерявую голову, затем снова полез на дерево.

Жаркое солнце встало в зенит. Полдень поливал остров лучами. Федя вынул из кармана белый платок и повязал его на голову. Потом подумал: «Э, пусть лучше умру от солнечного удара!» – и снял платок.

– Вот умру я, умру я, похоронют меня… – тихо запел он, шагая в сторону Папуасовки. – И нихто не узнаит, где могилка моя…

Феде было жалко себя.

«Гад Преображенский, небось, своих спрятал в засаде, щас выскочут… Или папуасы отравленной колючкой в меня бац! И нету братишки Феденьки. Эх!»

Федя услышал хруст песка под чьими-то ногами и поднял голову. Навстречу ему шел грустный Преображенский. Митька держал в руке белый платок и, глядя под ноги, напевал «Вот умру я, умру…»

Федя Стакан глянул на платок в своей собственной руке, на платок в руке Преображенского, заплакал от радости:

– Митька! Друг!

– Федька!

Друзья бросились друг к другу, как будто не виделись больше десяти лет.

– Митька, братишка ты мой! – орал счастливый Федя.

– Ведь ты братишка мне! – отвечал не менее счастливый Дмитрий.

– Дырку вам от бублика, а не Шарапова! – кричали оба, да так, что было слышно в обоих деревнях.

– Воюют, однако! – говорили митьки в Папуасовке.

– Шибко крутое сражение! – раздумывали митьки в Больших Папуасах.

– Помочь надоть! – вскочил Сидор в Папусовке. – Дык, ведь один Митька там против всех Больших Папуасов!

– На помощь к Феденьке! – закричал Саша в Больших Папуасах. – Стало быть, одному ему не выдержать супротив Папуасовки!

Две толпы митьков рванули по побережью к обнимающимся братишкам.

– А-а-а!!! – орали они.

Возле счастливых Митьки и Федьки, толпы остановились, недоуменно посмотрели, как те пьют из одной бутылки портвейн, и по побережью пронесся крик:

– Ур-ра!!!

Так кончилась большая папуасовская война. Советы деревень тут же на берегу за ящиком портвейна решили, что такое событие следует хорошенько отметить. Причем два раза, как сказал Федя. Один раз – в Больших Папуасах, второй – в Папуасовке. Братишки-митьки занялись подсчетом, сколько ящиков портвейна и бочек пива есть в деревнях, и за сколько дней они их выпьют.

– Дык! – слышались взволнованные голоса. – Елы-палы!

Вдруг все увидели мчащегося по берегу Мбангу.

– Пирато! Пирато! – кричал папуас.

Митьки глянули на море. На горизонте белели паруса кораблей…

На шлюпках, прибывших с кораблей, сидели серьезные люди в кафтанах, напудренных завитых париках, при шпагах и с мушкетами. Их главный подошел к толпе глазеющих митьков, снял шляпу, сделал изящный полупоклон, подметя перьями шляпы песчаный пляж и заговорил по-английски.

Английского среди митьков никто не знал, а если кто и учил в школе, так от тех знаний ничего не осталось.

– Дык, – сказал Митька, и англичанин повернулся к нему, осознав, видимо, что Преображенский здесь главный. – Ты это, чего уж там… Элементарно, Ватсон… Федь, дай ему портвейна!

Федька налил из большой глинянной бутыли в кружку и протянул гостю.

– О! Порто! – воскликнул англичанин, отведав. – Гуд!

– Гуд! – хором подхватили митьки, оживленно разливая по кружкам портвейн.