Страница 11

— Все еще гораздо серьезнее. — Павел Иванович поднялся с дивана, где они сидели с Григорием. — Позвольте откланяться. Если пожелаете, мы с вами возобновим этот разговор, но не в этой фривольной обстановке. Под пластинки граммофона все звучит легко и непринужденно, даже трагические слова.

Григорий посмотрел ему вслед. Павел Иванович пересек гостиную, пожал руку хозяину и вышел. Хотел было Григорий снова поглядеть на Елену, но так и замер, глядя на темный дверной проем, где скрылся Павел Иванович. Чувство опасности нахлынуло с новой силой. Он оглядел гостиную, и ему показалось все фальшивым: и эти люди, читающие никому не интересные стихи, завидующие друг другу, и эта музыка — осколок его былой аргентинской жизни, сгоревшей, как фейерверк, быстро и с треском, Елена, строящая ему глазки… Он последовал к выходу, не желая более оставаться здесь в духоте.

У входа дорогу ему пересек Миронов, нервный и напряженный. Григорий подумал, что он кокаинист, слишком уж дерганый.

— Гриша, хотел тебя предостеречь…

— От чего?

— От кого. Этот человек, — Миронов махнул себе рукой за плечо на входную дверь, за которой несколько минут назад скрылся Павел Иванович, — может быть опасен.

— Так он же твой гость! Приятель… — не так уверенно добавил Григорий.

— Я его практически не знаю. Меня попросили, чтобы он сюда пришел.

— Кто попросил?

— Это неважно, — быстро ответил Миронов. — И вообще, если ты продолжишь с ним общение, то лучше к Елене не приходи. Уж извини за прямоту.

Григорий ступил на пыльную московскую улицу, запах навоза из ближайшей конюшни нанесло душным облаком.

* * *

Григорий вышел на крохотное скрипучее крылечко дома в Кунцево. Гремела гроза, над лесом за речкой висела сизая пелена идущего там дождя, он надвигался неумолимо, гоня перед собой пыльный душный воздух, наэлектризованный, густо пахнущий озоном и яблоками белый налив. Когда первые капли расплылись по ступенькам крыльца темными пятнами, громыхнуло прямо над крышей и старым дубом, река, которая виднелась с крыльца, пошла волнами и рябью, а Григорий испытал облегчение после сегодняшнего удушающего дня и впервые после приезда в Россию почувствовал себя дома.

В душе поднималось торжественное чувство, волновавшее и подбиравшееся слезами к глазам. Ему хотелось лечь прямо на тропинку, ведущую к покосившейся калитке, и обнимать землю, срастись с нею, укрепить ее как корни сосны, росшей на пригорке у реки. Огромные узловатые корни пронизывали весь холм насквозь. Если бы все так хотели и могли…

Увиделись с Павлом Ивановичем они около парка, у ворот на скамейке. Именно там Берзин назначил встречу Григорию. И там же, под нависающей над ними ивой, под предгрозовым чернильным небом, сказал, что давно присматривается к Григорию и хочет предложить ему служить России. Работать в военной разведке после прохождения краткого курса спецобучения. На большее у их страны теперь нет времени. Нужно спешить и готовиться к войне.

Григорий сам удивился, услышав свой взволнованный голос:

— Конечно, я согласен.

Он не мог ожидать такого предложения, даже не догадывался, что подобное возможно, но только теперь понял, что все это время после приезда существовал словно во сне, подспудно ожидая чего-то подобного, — перемен он ждал всем сердцем. Как все молодые люди, которым весной неосознанно хочется бежать сломя голову, неважно куда, неважно зачем, но будоражат запахи и звуки весны и просто хочется бежать. Теперь уже середина лета — и в прямом, и в переносном смысле, — яблоки стучат по ночам, падая на землю. И ему нужна определенная зрелость, степенность, осмотрительность. А все же нестерпимо хотелось бежать, совершать поступки, пока есть силы, желание и необходимость их совершать.