Страница 16

— Здесь тоже был каштанник, цвели рододендроны, — комментировал Кавкайкин. — Два года назад свели все дочиста. На этот раз под плантации фундука. Погиб. Смыло посадки. Почва на склонах не держится без деревьев.

Побывали и на лесоучастке Первое Марьино. Там была такая же мерзость запустения: на огромном пространстве оголённых склонов осталась лишь смесь щепы, грязи, камней и гниющих веток.

— Все это смывается дождями в реки, а они и так мелеют. Внизу на курортах пресной воды в обрез. — Кавкайкин совсем приуныл и о дирижаблях уже не вспоминал.

К вечеру второго дня, когда сидели у него дома в бедной однокомнатной квартирке, я понял, что пополнять блокнот однообразными записями бессмысленно. Нужно было немедленно остановить дьявольскую деятельность, хотя бы попытаться спасти то, что ещё росло на этих горах.

— А какой толк Бутырину заниматься всем этим, уродовать горы? Он не произвёл на меня впечатления идиота.

— Не идиот, — ответил Кавкайкин. — Очень даже не идиот. Знаете, сколько стоит один спиленный каштан? Под тысячу рублей. Всё идёт налево, на продажу, на дачи вашим московским начальникам и генералам. Вот и прикиньте, какие у него связи в Москве.

Я почувствовал, что наливаюсь яростью. Решил срочно встретиться с Бутыриным, потребовать у него объяснения, пригрозить, что копию своей будущей статьи перешлю в Прокуратуру России.

— Иван Алексеевич, у вас есть домашний телефон Бутырина? Дайте-ка я ему сейчас позвоню, договорюсь на завтра.

Набрал номер. Когда тот подошёл к телефону, я назвал себя, попросил назначить время для завтрашней встречи.

— Занят, — коротко ответил Бутырин. — Ну, если так настаиваете, — через неделю. Не раньше.

— Да у меня командировка — десять дней. Мне ещё ехать по всему Кавказу!

— Это ваша проблема, — сказал Бутырин и положил трубку.

Я тоже опустил трубку на рычаг телефона. Кавкайкин промолвил:

— А мы с вами про дирижабль, Леонардо да Винчи... Угробят они всю землю.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— Breakfast! — в дверь купе постучали, голос проводника удалялся по коридору. — Breakfast!

Я с трудом открыл глаза.

Саша Петров брился, стоя перед зеркалом. За окном вагона проплывали пальмовые рощи. В просветах между ними сверкал под солнцем Нил. По нему шло белое пассажирское судно.

Только что мне снилось, будто я зимой иду к метро. Куда-то делись все дома, улицы, деревья... Голое заснеженное пространство. Впереди чадит костёр, у которого греется человек. Это Тарковский. «Андрей, что ты здесь делаешь?» Тот указывает рукой в сторону, где торчат два обгорелых телеграфных столба.

Я понимаю, что это — мои покойные родители. «Катастрофа, — говорит Тарковский. — Царство сатаны».

Переход от сна к яви казался нестерпимым. Я заставил себя умыться. Проводник подкатил к раскрытой двери купе тележку с завтраком на подносах, стал устанавливать откидной столик.

— Водка? Шнапс? Шампань? — требовательно спрашивал этот низкорослый усатый человек в служебной куртке, бегая глазами по разбросанным на полках вещам.

— Вали отсюда, проваливай, — сказал Саша и приступил к завтраку.

Проводник дёрнул меня за плечо.

— Шампань? Водка? Шнапс? Шахер-махер!

Пришлось широко развести руками, показывая, мол, ничего нет. Проводник вытащил из нагрудного кармана бумажку в 10 фунтов.

— Но, — сказал я.

— Сорок! — неожиданно промолвил Саша, утирая рот и вынимая из своей сумки бутылку шампанского.

Началась яростная торговля. В конце концов Саша продал шампанское за 25 фунтов.

— Водка? Бренди? — не унимался проводник. — Шахер-махер!

Мы с трудом выставили его в коридор и закрылись в купе.

— Откуда он знает это «шахер-махер»?

— Когда строили Асуанскую плотину, тут было полно нашей публики, «ченчили», торговались, — сказал Саша. — Оставили по себе славу...

В окне замелькали плантации бананов, пригородные селения с минаретами.

К двенадцати дня прибыли в Асуан.