Страница 25

Узнав об этом, я содрогнулся. Весь тот вечер сидел рядом с выродками, чокался с ними... Было точно такое же чувство омерзения, как ночью при виде застигнутых врасплох крыс.

«Зачем эти крысы напомнили о Зурабе? Простая цепь ассоциаций? Нет, чтобы помнил о все том же тревожном потоке тёмного, страшного бытия, текущего под внешне приглаженной, ухоженной, как цветочная клумба, действительностью».

Через одиннадцать лет судьба вновь показала мне в высшей степени благополучного Зураба в аэропорту Шереметьево-II.

Под покровом цивилизации люди в массе своей несут в себе зверское начало. Несмотря на все ухищрения психологов, политиков, моралистов, количество преступлений в стране, на земном шаре растёт. Видимо, что-то в корне неверное, ошибочное кроется в устремлениях мира, в самых его основах.

Можно было отчаяться от этих мыслей. И я был рад хоть на время уйти от них, переключиться.

Вместе с Гогуа и лесниками ходил по делянкам, обозревал в бинокль горные склоны и опять повсюду видел страшные незаживающие раны на теле земли.

Убийство людей, убийство природы — все это было наглядным выражением того же крысиного начала...

В сущности, командировка была закончена. Вечером мы возвращались в Сухуми. По дороге заехали в кассы «Аэрофлота». Я купил билет до Москвы. Оставался последний день, день поездки на Каштак.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Нужно было встать к семи тридцати, чтобы успеть позавтракать в ресторане. Предстояла далёкая поездка в Карнакский храм, посвящённый богу Амону.

Я поднялся в шесть. Тихо оделся, вышел из отеля. Хотелось застать Луксор спящим, увидеть, как здесь начинается утро. Эту часть суток я люблю больше всего. Утро таит обещание. Каждый раз даёт шанс на то, что жизнь может стать необыкновенной...

Всё время путешествия по Египту, перенасыщенный воспоминаниями о кавказской командировке, я испытывал нарастающее чувство значительности происходящего. Что-то должно было случиться. Во мне шла какая-то работа, и от этого росло внутреннее напряжение.

В небе таяла ущербная луна. На улицах, погруженных в предрассветный сумрак, тянуло горьковатым дымком. У ворот домов светились огоньки жаровен. Вокруг них на деревянных помостах, совсем как в Средней Азии, возвышались старики в чалмах, курили кальян.

Я пожалел, что оставил в номере плащ. Было холодно. Всё-таки наступало тридцать первое декабря — последний день года.

Увидел лачугу с навесом, под которым сидели за столиками люди. Пожилой бородач в коричневой вязаной шапочке гостеприимно показал на свободный стул. Сел. Заказал кофе. Незнакомец что-то спросил по-арабски, по-английски.

Я решил не открываться. Жестом показал, что не понимаю ни слова. Хотелось побыть просто человеком, не принадлежащим ни к какой стране, нации.

Бородач подозвал хозяина кафе, о чём-то попросил его. Тот принёс два маленьких стаканчика. Бородач вытащил из внутреннего кармана потёртой кожаной куртки плоскую флягу, открутил пробку.

— Философия, — сказал он, разливая по стаканчикам светлую пахучую жидкость. — Гегель. Кант. Шопенгауэр.

Он поднял свой стопарик, видимо призывая меня выпить во славу философии. Чокнулся с ним, выпил. Это было виски. Быстро запил виски глотком кофе, поднял вверх палец, произнёс:

— Аллах акбар!

Бородач отрицательно замахал головой и снова наполнил стаканчики.

— Маркс! — воскликнул он, постучав кулаком по своей голове, явно отдавая дань уважения мудрости теоретика пролетарской революции.

— Христос! — Я указал пальцем на небо.

Бородач расхохотался.

— Маркс! — убеждённо повторил он и снова плеснул в стаканчики виски.

— Христос, Аллах, Будда! — Во мне проснулось весёлое стремление повернуть незнакомца к духовной жизни.

Тот пренебрежительно отмахнулся. Взглянул на часы и встал.

Я решительным жестом остановил его. Глубоко вздохнул, задержал дыхание, поднёс к глазам бородача ладонь левой руки с растопыренными пальцами.