Страница 30

В таких вещах главный командор всегда придерживался правила прусских офицеров: выносить наказание не в момент гнева, а на следующий день, поэтому мы спокойно переключили разговор на другую тему и с час говорили о закупках каких-то товаров.

Когда наконец поднялись расходиться, Пашка неожиданно попросил:

— Приведите Муню к Южному камню.

Ничего себе задачка: вырвать пьяного громилу из рук собутыльников и доставить в лес за полкилометра от Галеры. Но везение в ту ночь было на нашей стороне. Муню мы нашли в гостевой каюте в полном отрубе.

— Тебя босс срочно посылает в загон, — сказал Аполлоныч, встряхивая Муню за шиворот. Такие охоты с арбалетами на оленей на рассвете случались регулярно, и Муня, даже не спрашивая, почему именно мы выполняем поручение его босса, последовал за нами без особых возражений, по-видимому, не совсем понимая, кто именно тащит его под руки вверх по сопке.

Я, да и барчук тоже, был в полной уверенности, что у Южного камня нашему спутнику уготована добрая порка — и только. Пашка уже ждал нас в условленном месте. Заметив воткнутую в землю лопату, я, помню, слегка вздрогнул, но сразу подумал, что это будет просто психологический тест: пьяного придурка заставим рыть себе могилу, а когда он окончательно наложит в штаны, пинком под зад отпустим восвояси.

Так всё и было, но потом Пашка вытащил свою заточку, которой ещё в Минске без промаха колол свиней и коз, и, приставив её к горлу Муни, велел ему стать на четвереньки. Качок, всё ещё плохо соображая, молча повиновался.

Мы с Аполлонычем не успели даже встревожиться, как Пашка коротким и резким движением, как он делал это со свиньями, загнал заточку Муне под левую лопатку. Тот, не издавая ни звука, чуть дёрнулся, упал на бок, дёрнулся ещё раз и затих.

Пашка молча смотрел на нас, мы — на него и друг на друга. Казалось, что-то щёлкнуло в воздухе — это захлопнулась дверца в нашу прежнюю жизнь, теперь можно было бежать только дальше вперёд, никуда не сворачивая.

«Разделят жизнь своих родителей», — вдруг вспомнил я строчку о наших детях, какую мы все вписали, уговаривая Воронца остаться на Симеоне.

— Это что, жертвоприношение? — растерянно спросил барчук.