Страница 34

Труднее получилось с внешней разведкой. Я долго даже не представлял, как подступиться к ней, пока однажды меня не осенило: все взятки, выплачиваемые Сафари на сторону, рассматривать в качестве денежных кредитов этим взяточникам, которые они с процентами рано или поздно обязательно должны нам вернуть, но о чём им пока не обязательно сообщать. То есть вот они, будущие объекты сафарийского шантажа!

— Ну ты и гусь! — восхитились моим ноу-хау командоры. И взяткодательство из преступления превратилось в Сафари в своего рода подковёрный спорт: кому, сколько и за что? Так же как на галерных сексотов, я завёл на эту публику специальные досье с самой подробной информацией. А так как взяткополучателями у нас было практически всё окружающее чиновничество, то и разведданные получались именно те, что надо. Насчёт сбора дополнительных улик тоже без проблем: кто ж любит своё начальство?! Порой одной коробки конфет секретарше хватало, чтобы узнать, какую квартиру её босс выбил для своего племянника или где ночевал вчера, надравшись как последняя свинья.

Но всё это ещё предстояло как следует раскрутить, а пока в разгар третьего купального сезона под моим началом было всего три парных конных шерифских разъезда из ретивых, но неловких мужиков, которые больше думали, как им не свалиться с лошади, чем вглядывались по сторонам. Объезжая вокруг Заячьей сопки палаточные бивуаки, они делали вежливые замечания расшалившимся отдыхающим. Когда замечания не помогали, мы уже сводным шестиголовым отрядом подъезжали к конкретному стойбищу и предлагали свои услуги по перемещению их палаток за Сафарийский ручей. Если компания нарушителей была слишком боевой, брали пару ротвейлеров из собачьего питомника Адольфа, и тогда любой вопрос о сопротивлении снимался сам собой.

Отступить нам пришлось лишь однажды — когда с танцплощадки набежало защитить своих соседей человек тридцать других палаточников. Заливались в истерике ротвейлеры, нервно всхрапывали кони, тревожно подрагивали шерифы, и мне не оставалось ничего другого, как дать команду ретироваться под торжествующее улюлюканье раздухарившихся выпивох. Возле Галеры нас ждала вторая порция хулы уже от сафарийцев-неофитов, жаждавших хорошего рукоприкладства. Лишь старая гвардия опытно усмехалась и успокаивала вспыльчивость молодых.

— Сам справишься? — только и спросил у меня Пашка.

Ну да, его заточки мне как раз в помощники и не хватало…

После ужина я мобилизовал всех мужиков своего командорства, добавил к ним в качестве шефской помощи пяток владивостокских качков, всем по минутам расписал их задачу, и в чудное полнолуние мы крадучись двинулись на вылазку. Выхватывали из палаток сонных бузотёров и, ни слова не говоря, засовывали в картофельные мешки, вместе со шмотками грузили на телеги и квадратно-гнездовым способом, чтобы тем невозможно было быстро самоорганизоваться, развозили и рассеивали за пределами Сафари.

И надо было такому случиться, что среди перемещённых лиц оказался некто Рыкин, аккуратный самолюбивый мальчик, бывший крупным комсомольским функционером, который не на словах, а на деле решил нас за картофельный мешок капитально изничтожить. Для этого ему, кстати, не понадобилось даже сильно напрягаться. Ибо всё у нас: от садоводческого товарищества до алма-атинских вагонов с фруктами для консервного цеха — было, с официальной точки зрения, на птичьих правах. Заодно припомнили Сафари и все старые письменные жалобы симеонцев.

Повезло ещё, что о сгущающихся тучах нас предупредили заблаговременно, и мы успели более-менее подготовиться, максимально закупив цемента, стекла, угля, леса и других необходимых вещей, спешно готовясь к возможной блокаде. И не ошиблись!

Правда, из-за чиновничьей нерасторопности блокада эта наступила не сразу. Сначала репрессии коснулись Зарембы, его вынудили из-за нас писать заявление на увольнение по собственному желанию. (Через полчаса он уже писал заявление о приёме на работу на должность заведующего сафарийской зверофермой.) Потом последовали грозные приказы об увольнении всех сафарийцев с пилорамы и о прекращении в садоводческом товариществе любого капитального строительства. Нагрянувшая комиссия повесила замки на нашу пилораму и растворный узел и опечатала их двери. Но едва паром с членами комиссии отошёл от симеонского причала, как печати были сорваны и распилка брёвен с замесами бетона продолжены.

Это было уже прямое неповиновение властям. Новый директор зверосовхоза, выполняя указание начальства, послал к нам в сопровождении участкового из Лазурного бригаду механизаторов, чтобы демонтировать пилораму. Но перед ними выросли двадцать человек в балаклавах, выразительно похлопывающих дубинками по своим ладоням, и Аполлоныч с видеокамерой, готовый всё снимать на плёнку.

— А ну убери камеру! — рычал участковый.

— Повторите это, пожалуйста, ещё раз, я снял не в фокусе, — просил барчук, уворачиваясь от его загребущих рук.