Страница 48

Катерина попробовала поговорить с матерью раз-другой, та с руганью отмахнулась от неё — и стала первой стационарной узницей моей гауптвахты в недрах Второго Паруса. Воронцовских близнецов забрала к себе севрюгинская Ирина, а в командорской квартире остались только Катя и Дрюня.

Тут уж поплохело всей Галере. Заговорили даже о несостоятельности самой сафарийской системы, раз она допускает такие отношения между детьми и родителями. А что ещё, спрашивается, оставалось делать? В казенный дурдом не отдашь, оставлять на глазах у всех тоже непозволительно, вот и спрятана в комфортабельном застенке со всеми удобствами, куда даже проникает свет из потолочного колодца и доставлена её любимая кошка, в дополнение к телевизору и пианино.

Пашка воспринял новую ситуацию равнодушно: как сделали, так сделали. Из всех своих функций он сохранил за собой только преподавание в архитектурной студии — там, где можно было рассуждать об отвлечённых материях, непосредственно людьми не распоряжаясь. Мне приходилось в это время чаще других общаться с ним, и я воочию видел, как со временем он вовсе не успокаивался, а начинал всё вокруг себя ещё больше тихо ненавидеть.

— Хорошо, ну ты можешь сказать, что тебе не так? — спрашивал я его. — Где хоть малейшее отступление от того, что ты хотел?

— Ты прав — отступлений нет, — криво усмехался он. — Я просто взял и сдулся.

— Да чёрт с ним, с этим Сумгаитом! Пускай все нацмены режут друг друга, Россия только крепче будет.

— Ты ничего не понимаешь. Ведь по сути это была последняя государственная опора. У нас всё всегда могло быть плохо: и бытовая жизнь, и собачьи человеческие отношения, и никуда не годное производство, и безумная во всём нерациональность, зато мы были самыми большими и стабильными. А сейчас мы потеряли даже это. Они лишили меня гордости — вот в чём дело!

— То есть? — всё ещё не мог я взять в толк.

— Я всегда чувствовал себя пятиметрового роста, а сейчас мой рост измеряется уже не в метрах, а в сантиметрах, в этом вся разница. Я не древний египтянин, чтобы тратить всю жизнь на постройку собственной гробницы. Просто не хочу, и всё, — устало вздыхал он.

Честно говоря, мне все его слова казались чистой воды позёрством: ну не может нормальный человек из-за политики так изводить себя. Единственное, с чем был согласен, что его пятиметровый пузырь действительно здорово сдулся и надо просто дать ему возможность заново чем-то наполниться.

— Что будем делать? — тревожно вопрошал меня Вадим. — Никто, кроме него, не знает и не чувствует конечной цели Сафари. А без какой-то определённой цели всё сразу утрачивает смысл. Ради чего мы тогда весь огород городили?

— Но он же чётко всегда говорил: Семейственность, Образованность, Сословность. Чего тебе ещё надо? — отмахивался я.

— Это не цель — это средство.

— Ну тогда достижение на деле лозунга первых социалистов: «Все люди — братья».

— Это опять только слова. Ты же видишь, как он оперативно всё ухитрялся подправлять: местничество, беспрекословное подчинение, дублёры, мелкотравчатая развлекаловка, теперь ещё этот натужный аристократизм. У нас просто дерзости не хватит что-то такое новое придумать, и чтобы это так органично пришлось ко двору.

Я не знал, как успокоить его. К счастью, весь прежний воронцовский организаторский и созидательный задел оказался столь основательным, что весь 1988 год мы плыли намеченным им курсом, практически не ощущая отсутствия главного штурмана. Галерные цеха работали с полной загрузкой, к нашим старым экспортным статьям добавились продажа кирпича и черепицы, оконных и дверных блоков, детских игрушек и сувениров. Регулярно выдавал на-гора червонцы туристский сервис, постепенно переходя на круглогодичное обслуживание постоянных клиентов, для чего при гостинице строился большой закрытый бассейн, а на северном склоне Заячьей сопки горнолыжная трасса с подъёмником и двумя небольшими трамплинами.