Страница 57

Пришло время проявить себя в полном блеске нашей патриархально-наследственной системы. Пять тысяч рублей за гостевую каюту и ещё полторы тысячи с банковского счёта Гуськова мы дочери готовы были выплатить, а вот шесть именных некогда тысячных акций — только при условии предъявления родовой фамилии и проживания в Сафари. На последнем аукционе стоимость каждой из них перевалила за пятнадцать тысяч рублей, а дивиденды были выплачены в размере двадцати трёх процентов. У зятя, когда он узнал об этом, алчно заблестели глаза.

Старший сын с матерью вернулись домой в Якутск, сам зять устроился на работу в Симеоне, а младший сын вселился в дедову каюту и оформился на работу в Галеру. Менять фамилию в паспорте его не заставляли, достаточным оказалось оформить в сафарийском персональном реестре как Гуськова-внука. Создан был, таким образом, первый прецедент наследственного права по-сафарийски.

— Ну вы даёте! — поражался Ивников. — Борясь со жлобством, вы породили ещё большее жлобство. Это чтобы молодой цветущий парень ради денег отказался от своей фамилии и всей предыдущей жизни!

Тогда же, летом 1990 года, состоялся первый выпуск Симеонского ПТУ. Всех занимала судьба сафарийской группы, учившейся по дополнительной программе. Основной проверкой их образования должны были стать вузовские экзамены в Первопрестольной. Удивительно, но многих при этом приходилось буквально уламывать ехать в Москву:

— Не захотите учиться — вернётесь и поступите на заочное во Владивостоке. Главное — чтобы вы произвели там фурор.

Фурор они не произвели, но конечный результат нас вполне устроил: шестеро из поехавших пятнадцати ребят поступили в престижные столичные вузы, включая ВГИК, МГУ и Архитектурный институт. В их числе оказалась и наша Катерина Воронцова. Зажила в Москве весьма своеобразной жизнью на частной квартире, в вечном сопровождении компаньонки и пытаясь, подобно Аполлонычу, управлять своим командорством по телефону.

Сам же барчук уже вернулся на постоянное жительство на остров. Дипломный фильм он снял в Москве по собственному сценарию, в котором описал месяц своего пребывания в Минском следственном изоляторе. Чухнов больше всего любил вспоминать, как в день суда ему довелось шантажировать свою камеру на сорок человек. У него в тот момент украли хорошие брюки, оставив только спортивное трико. И вот за полчаса до выхода из камеры он во всеуслышание объявил, что откажется выходить на суд и потребует от надзирателей, чтобы они произвели в камере обыск и нашли его брюки.

— Я думал, что за такую наглость на меня все навалятся и изобьют до полусмерти, — с упоением рассказывал Аполлоныч. — Специально и время рассчитал, чтобы караульные успели тут же меня спасти. А никто мне даже полслова не сказал. Молча выслушали и продолжали свой завтрак. А минуты через три мне на койку забросили украденные брюки, и опять без всяких слов. С тех пор я как-то не очень серьёзно воспринимаю все эти уголовные страхи с паханами и шестёрками.

Ещё он часто подчёркивал, что за целый месяц у них в камере произошла лишь одна драка, притом почти бескровная, закончившаяся боевой ничьей. А также что ни один надзиратель ни разу его не толкнул и не обложил матом. Вот про это он и снял свой фильм. А все мастера на Высших курсах объявили ему, что так не может быть, таких идиллических условий в советских тюрьмах не бывает, и потребовали, чтобы он переснял свой диплом.

— Им же нужна, оказывается, только чернуха, и ничего, кроме чернухи! — даже спустя многие месяцы Аполлоныч не мог скрыть своего крайнего возмущения.