Страница 74

Под занавес года прошли у нас и очередные выборы мэра, на которых горячо любимого Севрюгина сменила не менее любимая Катерина-Корделия. Перемена вышла несколько неожиданной и для симеонцев, и для самих командоров. На остров вдруг явились ходоки с материка и настойчиво стали приглашать Вадима покняжить на лазурчанском троне. Выяснилось, что когда-то, ещё в самом начале, мы, покупая очередную халупу в Лазурном, оформили её на имя Севрюгина. Это на Симеоне Вадим был всего лишь сафарийским фермером-дачником, а вся его законная собственность была там, на противоположном берегу пролива. Теперь лазурчане хотели вернуть своего гражданина в качестве апробированного и хорошо зарекомендовавшего себя градоначальника.

Вадим слегка поупирался, но так, для виду. Прельщало пятнадцатитысячное население новой вотчины, да и Катерина с Дрюней слишком активно наступали ему на управленческие мозоли, поэтому, всё как следует взвесив, он таки дал согласие на свою избирательную кампанию в Лазурном. Там, конечно, голосовали за него не столь дружно, как на острове, понадобился даже второй тур выборов, но избран в мэры он всё же был.

А симеонцам пришлось довольствоваться тем, что определит Бригадирский совет. По всем параметрам Андрей-Дрюня подошёл бы им больше, как-никак почти народный трибун и гроза оборзевших патронов, но мы решили не нарушать старшинства. Жизнь — она длинная, ещё все командоры успеют в симеонских мэрах походить. Не смущало даже то, что Катерина в тот момент была кормящей мамой с шестимесячным сыном на руках.

Мелкие возражения поступали лишь от родителей.

— Ну куда ты с шестимесячным ребёнком лезешь в такую петлю? — отговаривала дочь Жаннет.

— Любая работа должна быть в удовольствие, а не в напряг, — вторил ей Отец Павел.

— Дорогие папа и мама, если всё это у меня хорошо получается и действительно мне в удовольствие, то почему я должна отказываться, — отвечала Корделия, сиречь Катерина Матукова. — У меня ваша немереная энергия, хватит и на сына, и на Симеон.

Передавая главную печать, Вадим мог, перефразируя императора Августа, сказать: «Я принял Симеон деревянным, а оставляю кирпично-бетонным». Как и обещал, к истечению второго срока завершил свою «стройку века» — брусчатую площадь с модернистско-ампирными торсами главных симеонских доминант: мэрией, театром, универмагом и художественной галереей. Всё получилось честь по чести: и колоннада, и пилястры, и лепнина, и скульптурные фигуры с атрибутами власти и могущества. Если выйти на середину площади, то, не видя скромных рядов таунхаусов и оставшихся избёнок, можно было в самом деле подумать, что стоишь в центре приличного европейского города, живущего размеренной упорядоченной жизнью, где веками мамаши с детьми кормили непуганых голубей, а художники запечатлевали их на своих холстах.

Вместе с архитектурой менялся облик и самих симеонцев. Строители в грязных спецовках уже не рисковали появляться на главных парадных улицах. Гнали оттуда и нагруженных сумками торгашей с толчка. Даже сидящие у калитки бабки в серых платках и ватниках, бывшие ранее непременным элементом поселкового пейзажа, становились всё больше в диковинку. Моральное воздействие оказывалось на их родственников: «Что это вы свою бабулю в таком затрапезном виде содержите?» И вот уже на бабках нарядные куртки и цветные платки, и сами они, повинуясь вулканической энергии, исходящей из Галеры, спешат в свободное время по кружкам и студиям учить молодых чему-нибудь старинному, будь то обрядовая песня или вышивание крестиком.

Надо отдать должное Вадиму, это он ввёл в свою социальную политику задавать бабулям элементарный вопрос:

— А что вы умеете и любите делать больше всего?

Ни одна не призналась, что больше всего любит сидеть с товарками на завалинке.