Страница 9

– Я не дарила! Это вы его отняли! Вы его забрали у меня! – крик нашел выход из ее груди. Она орала, как никогда в жизни. Орала так, что звук заполнял ее голову, бился о стенки черепа, разрывал изнутри. – Ненавижу вас! Все из-за вас!

Она колотила своего врага острыми кулачками, стараясь попасть по лицу. Вместо того чтобы защищаться, Подольский прижал ее голову к своей груди. Ника выла как раненое животное. Голос хрипел, в груди болело так, будто в ней проворачивали раскаленный тупой нож. Крик заполнял рот, нос, всю голову. От него закладывало уши, небо поднималось так высоко, что казалось, ее вырвет прямо на него, на его выглаженную рубашку.

Подольский терпеливо ждал, пока истерика Ники закончится. Когда весь крик вышел из нее, и дыхание стало не таким шумным, Ника услышала, что сердце в его груди колотится так же громко, как ее собственное. Она отстранилась и ссутулилась, поставив на колени локти и зажав голову ладонями.

– Я понимаю, что вам больно. Мне тоже горько: мы растим детей шестнадцать лет, а операция забирает их у нас за несколько месяцев. И это при то, что в Китае уже вовсю работает искусственная утроба. А мы вынуждены производить живую силу по старинке…

– Вадим Николаевич, – перебила его Ника, подняв взгляд. – У вас дети есть?

Спросила – и сама испугалась своей наглости. Подольский на секунду закрыл глаза и сунул руку в карман. Нике показалось, что он сейчас ударит ее. Раздавит. Уничтожит. Но вместо этого он достал из кармана пачку, вынул сигарету, помял ее пальцами. Ника увидела, как двигаются узловатые пальцы немолодого уже человека. Подольский сунул сигарету в рот и, сложив руки домиком, прикурил.

– Были. Двое парней с бывшей женой у нас было. Им бы сейчас обоим уже под сорок стукнуло, а тогда, когда все это началось, они совсем щеглами были. Хотели уехать через северо-западную границу. – Подольский затянулся и закашлялся так сильно, что минуты две не мог остановиться, - Тогда еще можно было просочиться, особенно если знать нужного человека на контрольном пункте. Но они не смогли... Первая из тех показательных ликвидаций – их двоих и всех, кто ехал с ними в машине, обнулили.

Рука, лежавшая на колене, дрожала. Зажатая между пальцами сигарета догорела, длинный столбик пепла упал на тротуар, и ветер подхватил его как седую бестелесную гусеницу. Ника молчала, глядя на носки своих сапог.

– Предателей родины я воспитал, Вероника Игоревна. Поэтому я вам завидую. Вам не в чем себя упрекнуть.

Подольский попробовал затянуться, но увидел, что огонек уже добрался до фильтра, и, наклонившись к земле, раздавил сигарету.

– А вы все сделали правильно: родили, воспитали – с помощью государства, конечно – достойного члена сына отечества. Отдали? Да, отдали. Но вы побыли матерью – целых шестнадцать лет.

– С половиной.

– С половиной, - Подольский помолчал минуту и снова заговорил. – Долг родине – это не обязательства по кредитному договору. Не «ты – мне, я – тебе». Он требует не оплаты, он требует служения, бескорыстного, самозабвенного. Иногда и всей жизни не хватит, чтобы отдать его. Одной жизни – точно не хватит.

Ника подняла глаза на Подольского и увидела, что он говорит абсолютно серьезно. Он верит во всю эту чушь? Наложил ее как повязку на рану, которая никогда не заживает? Все эти годы он руководит машиной по производству горя. Множит его, штампует, ставит на поток. Горя стало так много, что оно сделалось для него привычным – как воздух, которого не замечешь, когда им дышишь.