Страница 8

– А с чего оно закончится-то?! Раньше воякам платить надо было, а теперь созрели эти пацаны из пробирки, они бесплатно идут рубиться. За идею!

– Тебе-то откуда знать?

– Так у меня соседка одна из первых родила для них. Я этого пиздюка, считай что, с пеленок знаю. Вообще бешеный парень! Как приезжает на побывку, так сразу слышно: целыми днями с мамкой на кухне спорит, все доказывает ей, что черных да желтых мочить надо. А ведь пятнадцать лет пацану! Уж не знаю, все они там такие дикие, или только этот отличник-передовик! – хохотнул очкастый и, поежившись, добавил без смеха, – Не знаю, что хуже: что их заберут туда и всех перемелют на этой скотобойне, или что они, и без того отбитые на голову, оттуда вернутся.

Собеседники с легким извиняющимся кивком обогнали Веронику и продолжили дискутировать. Дальше она не слышала ни слова. Ника щурилась от весеннего солнца по дороге домой. До выпуска из школы оставалось шесть недель.

***

– ИК-1437 идет на распределение послезавтра. Собери по списку обмундирование, личные вещи, средства связи. Вот здесь перечень. Лишнее не клади – не положено.

Ника пробежала глазами список: белье нательное летнее, обувь всесезонная, предметы личной гигиены, носки хлопковые, мобильный телефон кнопочный, сигареты…

– Послушайте, а это обязательно? Мой сын не курит.

Сотрудница распределительного пункта посмотрела на нее со смесью удивления и жалости:

– Мамочка, что написано, то и клади! – и, помолчав мгновение, добавила, – Там все курят.

Вернувшись с покупками, Ника разложила на диване в своей комнате вещмешок и начала набивать его заготовленными предметами по списку. Она запретила себе думать о том, что до расставания с сыном оставался последний день. Витя был спокоен, бледен до синевы. Он раздобыл где-то картонные коробки и упаковывал в них свой нехитрый мальчишеский скарб, аккуратно заклеивая и подписывая маркером.

В середине дня Ника позвала Витю обедать. Достала из микроволновки разогретую тарелку, поставила на стол, положила суповую ложку и достала из холодильника сметану.

– Поешь, – сказала она, глядя на спину сына, стоявшего у окна. За окном два голубя на детской площадке дрались за хлебную корку, ветер гнал обрывки свинцово-синих облаков. Собиралась первая в этом году настоящая летняя гроза.

– Мам!.. – Витя обернулся, и губы его дрогнули. Он посмотрел на мать так, как не смотрел уже много лет. Как затравленный зайчишка, сердце которого готово разорваться от страха раньше, чем охотник выстрелит из ружья.

– Что? – прошелестела Ника, подходя к нему.

– Я боюсь! Я боюсь, мамочка!

Он протянул к ней руки, и, хотя ростом был на целую голову выше Ники, Витя прильнул к матери и уткнулся в грудь. Ссутуленные плечи его тряслись, рубашка Ники промокла насквозь от горьких, безутешных слез. Так плачут маленькие дети. Так плачет тот, кто минуту назад, храбрясь, забирался на парапет моста, а теперь не может спрыгнуть с него, парализованный страхом.

– Витенька… – Ника обняла его одной рукой, а второй гладила по голове, -Тише. Тише. Слышишь меня? Не плачь… Так надо. Ты же сам знаешь…

Она говорила, но с каждой следующей фразой чувствовала все сильнее, как пошло и плоско звучат ее слова. Как глупая ложь, что прививка – это совсем не больно. Как комарик укусит. За последние годы она разучилась утешать собственного сына.

– Ты должен быть сильным. Ты должен быть достойным государства, которое тебя воспитало.