Страница 7

– Кравцова, на выход!

Ника встала и направилась к выходу. Конвоир проводил ее в пыльный кабинет без окна. На столе стояла пепельница и бутылка воды. Ника открыла крышку и жадно припала к горлышку. Через минуту в кабинет вошел мужчина, осанка которого показалась Нике смутно знакомой. Тот самый мужик, который втянул ее в эту историю с «орлятами»!

– Здравствуйте, Вероника Игоревна! Не буду спрашивать вас, как спалось, - Подольский протянул ей руку. Ника осторожно пожала ее, кивнув головой в знак приветствия, после чего он сел на стул напротив. За минувшие с их прошлой встречи пятнадцать лет седины на его висках прибавилось. На лбу пролегли глубокие морщины, которые его, впрочем, не портили. Ника нехотя отметила про себя, что он не растерял своей импозантности. И, хотя неприязнь, которую она испытала при первой встрече с ним, никуда не делась, после бессонной ночи в камере и мучительной неизвестности, против воли она почувствовала облегчение при виде знакомого лица.

– Я тоже рад вас видеть, – заметил Подольский, будто прочитав ее мысли, – пусть и при таких обстоятельствах. – Он обвел руками кабинет, в котором не было ничего, кроме стола и двух стульев.

– Вероника Игоревна, что скажете об этом? – Подольский положил перед ней листок и, попросив разрешения закурить при ней, щелкнул зажигалкой.

«Довожу до вашего сведения, что Кравцова Вероника Игоревна, 199* года рождения, имеет у себя дома запрещенную литературу и ведет разговоры, дескредетирующие государственную политику разговоры». Нескладный текст, написанный размашистым детским почерком, был растянут на полторы страницы. Нике не нужно было читать до конца, чтобы понять, кто автор произведения. И не нужно было читать законы, чтобы понимать, что сулят ей эти полторы странички описания ее – воображаемых и реальных – грехов.

Пробежав глазами донос, Ника подняла глаза на Подольского. Она не знала, что сказать, чтобы не испортить ситуацию окончательно. Продолжая молчать, она опустила голову и прикусила заусенец на большом пальце.

– И вещественное доказательство приложил, – Подольский бросил на стол томик Салтыкова-Щедрина. На форзаце стояло никино имя, она сама подписала эту книгу в школьные годы. – Скверно это все выглядит, очень скверно.

Ника могла бы усмехнуться, но ситуация не выглядела смешной. Она тянула на срок от восьми до пятнадцати лет.

– Вроде бы, уже не ребенок. Ему скоро пятнадцать, если не ошибаюсь? А так чудовищно путает понятия, совершенно не отделяя главное от второстепенного. Но я не собираюсь заставлять вас оправдываться. Это я скорее себе задаю вопрос, где мы на системном уровне допускаем ошибки.

Нике показалось, что она ослышалась. Всесильный глава нацпроекта считает, что он ошибается? Это какой-то сюр. Даже странно, что выращенный ею маленький стукач кажется ему ошибкой безукоризненно работающей машины. Ника не слушала, что он говорил ей, она ждала, что последует за всем этим. Ее посадят? У нее отнимут Витю за то, что она не справляется с его воспитанием?

Наконец Подольский закончил свою речь, вскинул запястье, чтобы посмотреть на часы, и поднялся со стула.

– Я с вами должен попрощаться, мне пора ехать. Верите или нет, я был очень рад увидеться с вами, Вероника Игоревна. Берегите себя, вы нужны вашему мальчику.

Он снова подал Нике руку и ушел. Дверь захлопнулась, и Ника, не приученная ждать хороших новостей, погрузилась в молчание. Но вскоре лязгнул замок, и грубый голос крикнул:

– Кравцова! Распишись вот тут – и можешь быть свободна.

Ника посмотрела отупевшим взглядом на сотрудницу изолятора.

– Ну, что пялишься? Сказано тебе: свободна. Иди, пока можешь!

Стальная дверь хлопнула за спиной, и Ника вышла на улицу, вдохнув полной грудью свежий воздух прохладного летнего утра.