Страница 7

Тогда Лехнер на минуту замер, как бы черпая силы. Он сказал епископу, что проведение ритуала займёт примерно пятнадцать минут, и он не хотел бы докучать аудитории в течение столь продолжительного времени. Однако епископ настаивал, прибегнув к неофициальному опросу аудитории. Подсчёт был окончен, и, вполне возможно, моя собственная поднятая рука склонила чашу весов. Кто знает?

— Что ж, очень хорошо, — совершенно спокойно сказал Лехнер.

Он закрыл глаза и стал бормотать себе под нос какие-то латинские фразы. Я сидел через два места, и мог только уловить слово там — слово сям. Моя латынь была и близко не такой, как сейчас. Также ему часто приходилось поднимать руки, чтобы сделать какие-то сложные пассы в воздухе. В одном месте — где-то на пятой минуте — он прикоснулся левой рукой к области сердца. Чуть позже — топнул правой ногой. На протяжении этих движений он не переставал нашёптывать латинский текст. Аудитория начала было смеяться, но вскоре устала. Только епископу мог быть слышен звук бормотания.

Я взглянул на карманные часы, когда Лехнер начал ритуал, и по прошествии тринадцати минут я ощутимо напрягся. Даже епископ погрузился в тишину, когда истекла последняя минута. Кто-то в аудитории уронил блокнот, и по залу разнеслось эхо, заставив меня подпрыгнуть на своём месте. Но пятнадцать минут прошли и ушли, а Лехнер продолжал себе бормотать, и я вздохнул и даже слегка улыбнулся, когда Лехнер открыл наконец глаза и улыбнулся, оглянувшись прямо на меня.

Епископ гоготнул в последний раз и отпустил очередную уничижительную ремарку.

Лехнер закрыл глаза, позволил голове мягко упасть на плечо, потом — на грудь. Он казался абсолютно расслабленным, и в аудитории стали громко переговариваться. Некоторые особо буйные студенты даже стали свистать и требовать деньги назад.

Епископ поднялся с места и теперь хлопал Лехнера по спине, называя его лжецом и даже лжепророком. Профессор под действием силы шлепка стал нагибаться вперёд до тех пор, пока его голова не обрела опору. От контакта с его лбом грохнулся об пол и разлетелся стакан с водой.

Аудиторию снова накрыла тишина, ещё более глубокая, чем прежде.

Кто-то засмеялся, но осёкся, когда епископ столкнул голову Лехнера со стола. Глаза его были закрыты, губы по-прежнему застыли в блаженной улыбке. Конечно же, я, как и епископ, заподозрил затянувшуюся бесцельную шутку или наступление наркотического ступора. Я подошёл, чтобы образумить Лехнера от потери веса наших аргументов, но ни одно моё слово не могло поднять его. Я стал энергично трясти его, но всё безрезультатно.

Я потребовал срочно вызвать скорую, и это заявление вызвало небольшой переполох в зале. Несколько студентов пробивались к сцене, ещё больше спешили выбраться наружу; подавляющее же большинство было пригвождено к сиденьям, будто отражая участь Лехнера.

В это время епископ понемногу отодвигался и крестился, будто в страхе перед последствиями.

Возможно, он уже думал о своей собственной вине.

СМИ не спешили поднимать эту историю, и передышка позволила мне найти копию книги Лехнера «Священная рана» в альтернативной книжной лавке на Хайт-Эшбери. Я всё ещё находился под гнетущим впечатлением от странной смерти профессора, особенно когда через три дня история, наконец-то, попала в местную прессу. Возвращаясь домой, я провёл несколько напряжённых минут на таможне; было такое ощущение, что работу я провожу в Британию контрабандой.

Книга никогда не была опубликована в этой стране, и никогда не будет. Конечно, предпринимательская братия быстро состряпала пиратское издание, за которое, по слухам, заламывались красивенькие цены на чёрном рынке. Моё издание было одним из немногих легальных.