Страница 40

— План на движение такой: едем, смотрим в оба. Я — вперед. Ты — во все стороны, и обязательно назад, — сказал Зимин. — Как бы нас погоня не настигла. Близко к деревне не суёмся. Как только увидим ее на холме — оставляем мотоцикл и дальше пешедралом. Если все — таки нарвемся на немцев — бросаем «коня» и бежим влево. Обязательно влево! Понял?

— Понял, Зима, — сказал я. — Ты только учти, что дальше поля пойдут.

— Учи учёного! Я те места помню не хуже тебя! — буркнул Зимин. — Пока дорога будет тянуться через лес, едем быстро. Как начнутся поля — смотрим. Если надо, спрячем мотоцикл раньше.

Недвигин подошёл к нам перед самым выездом. Смирнов шёл рядом, но говорил только генерал.

— Ещё раз, сержант, главная задача разведки — не просто установить присутствие противника, а понять его диспозицию. Где пехота, где артиллерия, где бронетехника, как они используют деревню, мост и холм. И в какую сторону развернуты их позиции.

Последняя фраза заставила меня поднять на комдива глаза. Генерал не случайно сказал именно это. Он четко осознавал, что немецкий отряд стоит в Клённиках не для того, чтобы поймать нашу колонну. Когда они выдвигались в направлении Пинска, колонны даже существовало. Для них мы были случайностью. Их задача была гораздо шире: обеспечить фланг 3–й танковой дивизии при прорыве на Малориту.

Мы выехали с хутора под настороженными взглядами раненых, ясно понимавших, что от нашего возвращения зависело, будут ли они жить.

У поворота с «тропинки» на просёлок Платов и Седых уже закончили свою работу — следов от колес на земле не осталось. Седых сидел в коляске «Цюндаппа», замаскированного в кустах, пригнувшись к пулемету. Платов стоял чуть в стороне, держа дорогу под наблюдением.

— Ну, как тут у вас, Толя? — спросил Зимин сержанта.

— Ти — ши — на! — по слогам произнес Платов. — Никакого движения в обе стороны. А ты, я так понимаю, в разведку?

— Верно догадался! Всегда умён был! — подколол приятеля Зимин.

— Удачи, парни! — Платов махнул рукой, а Зимин ответил коротким кивком.

Первые километры проехали быстро. «Цюндапп» преодолевал рытвины гораздо жестче, чем броневик, сиденье коляски долбило меня по копчику. Зимин вёл уверенно, выбирая более твёрдые места, объезжая продавленные гусеницами глубокие колеи, заполненные жидко грязью, не лез в густую траву у обочины, где можно было наткнуться на корень.

Местность вокруг постепенно менялась. Появлялось всё больше полей. Сначала это были небольшие полосы овса, неровные, с бурьяном по межам и кустами на дальнем конце. Потом дорога вышла к пшеничному полю, раскинувшемуся почти до горизонта. Колосья только начали наливаться, равнина медленно колыхалась под ветром, как волны на зеленом море. Кое — где среди пшеницы алели маки — яркие, как капли крови на мундирном сукне. Я глядел на эти цветы и думал, что война особенно мерзка тем, что идёт не в пустыне, а среди такой красоты.

— Каждый раз смотрю и злюсь, — сказал Зимин, не отрывая глаз от дороги.

— Почему злишься? — спросил я, стараясь говорить громче, чтобы перекричать мотор.

— Было бы вокруг вонючее болото и гнилые пни… А тут поля, маки, берёзки… — покосившись на меня, ответил Зимин.

— Людей не видно, — сказал я.

— Вот это и злит больше всего, — сказал Зимин. — Будто их кто — то с картины стёр, а всё остальное оставил.