Страница 7

Но если я бог… Если меня сделали таким, то, может, я и не убиваю. Может, я караю? Тех, кто пришёл на мою землю. Кто жёг мои дома. Кто стрелял в моих людей. Кто хотел убить моего сына. Может, я не убийца. Может, я судья. Или палач. Который делает грязную работу, потому что больше некому?

Олег убивает тоже. Убивает и не вздрагивает. Сын его умирает, и он готов на всё. Даже на то, что мы сейчас сделали. Он не убийца. Он отец.

А я? Я люблю Ваньку. И девочек своих, и Аню. И станицу. И тех, кто ещё дышит. И тех, кто уже нет. Я делаю это ради них. Значит, я не убиваю. Я защищаю. Я — тот, кто должен это сделать, потому что никто другой не сможет.

Вот такая логика. Извращённая, конечно. Но удобная. Потому что если ты человек — ты убийца. А если бог — ты просто делаешь свою работу. И тебе за это ничего не будет. Потому что богов не судят. Их боятся. Им молятся.

Я затянулся, посмотрел на Олега. Он смотрел куда-то в небо, на луну, которая уже начала проступать. Лицо у него было спокойное. Изможденное. Но спокойное.

— Ты как? — спросил я.

— Никак, — ответил он.

Я кивнул, соглашаясь с его «никак», и думал: а если они всё-таки воскреснут — что тогда? И если не воскреснут — что тогда? И каково это — быть богом, который не знает, что делает? Или просто человеком, который делает то, что должен, и надеется, что когда-нибудь это назовут не убийством, а правосудием. Или хотя бы просто войной.

Мы докурили, поднялись. Олег пнул носком сапога пустую гильзу, она звякнула о камень и укатилась в сухую траву. Тела погрузили обратно в кузов, накрыли брезентом. Край брезента откинулся, и я увидел выпавшую оттуда руку — пальцы уже начали синеть.

Поехали к мастерским. Дорога разбитая, ямы, пикап подпрыгивал на каждой кочке, кузов гремел. Олег ругался сквозь зубы, но не сильно — привык уже.

Мастерские уцелели. Стены в оспинах от осколков, крыша кое-где пробита, но это мелочи. Рядом с воротами стояла ржавая бочка, из которой торчали какие-то железки. Олег заглушил мотор, вышел. Я остался сидеть, смотрел, как он возится. Слышал, как звякнула цепь, как он матерился, наматывая её на руку. Через пять минут вернулся, бросил моток цепи в кузов, кинул три замка — тяжёлые, с большими дужками.

Коровник стоял на отшибе, за оврагом. Дорогу к нему перепахали бомбами, поэтому поехали в объезд. Пикап продирался с трудом, ветки хлестали по бортам, по лобовому стеклу. В одном месте пришлось остановиться — передний бампер упёрся в старую покрышку, наполовину вросшую в землю. Олег сдал назад, объехал.

Поставив пикап у ворот, вышли.

Внутри было темно. Я постоял на пороге, давая глазам привыкнуть. Стены из серого кирпича кое-где облупились, в углах — паутина. Постройка старая, пол бетонный, но в дальнем конце — там куда попал снаряд или бомба, он провалился, и оттуда торчали ржавые трубы.

Определившись с местом, вернулись к пикап.

Я стянул брезент, Олег подхватил первое тело под мышки, я за ноги. Мёртвый парень с перевязанной головой был лёгким, почти невесомым. Уложив его на трубы, я обмотал тело цепью, пропуская звенья под руками, вокруг груди. Олег держал, пока я приматывал парня к трубе. Потом замок. Второй — пожилой с простреленной грудью показался тяжелее. Так же цепь вокруг, замок. Третий — тот, что смотрел на меня перед смертью, — лежал последним. Я обмотал его, стараясь не смотреть на лицо. Когда закончили, я дёрнул каждую цепь. Держалось крепко.

Мы вышли, закрыли дверь сунув в проушины кусок проволоки. Я проверил — дверь не поддалась. Олег уже курил, прислонившись к кузову.

— Завтра приеду, — сказал я. — Посмотрю.

Он кивнул, бросил окурок в траву, сел за руль. Я — рядом.